4.

Всю неделю Серафима Аркадьевна ходила как на иголках. Она уже знала от девочки Валентины Ивановны, что Хиггс действительно съел ее сына, но скоро родит его обратно. От этого знания сырники и "Кутузовские" торты, а также котлеты и все прочее, получались у нее из рук вон плохо, спасибо Валечке, что не пеняла за это.

Замученная нескончаемым ожиданием, женщина посапывала в своем кресле, когда девочка Валентина Ивановна принесла ей Виктора Степановича в виде розового ребеночка лет трех. Передавая его в подрагивающие руки Серафимы Аркадьевны, девочка сказала, что Иван Иванович видел в своем беременном сне, что мальчика ударили кулаком, когда он еще был в ее животике, и горб у него стал от этого. Но у этого Витеньки все в полном порядке, так что можно жить и радоваться, надеясь на лучшее.

– А можно, чтобы товарищ Хиггс съел меня попозже?
– умоляюще глядя, попросила Серафима Аркадьевна девочку Валентину Ивановну.
– Мне очень хочется с мальчиком повозиться, побаловать его, - прижала ребенка к груди. Ребенку это не очень понравилось, видимо, он не забыл еще, как был горбатым человеком, от которого на улице отводили глаза, как будто он был Квазимодо.

– Это можно обсудить с хм, товарищем Хиггсом, - сказала девочка Валя.
– Думаю, он возражать не станет, очень уж его интересует аспирантская наша семейка.

– Пи-пи хочу, - сказал тут маленький Витюша.

– Горшок есть? Или сразу научим в туалет ходить?
– вопрошающе посмотрела девочка на Серафиму Аркадьевну.

– У нас тут коммунальная квартира, - сказала та.
– Не гоже новорожденного на общий стульчак сажать. Подержи-ка Витю, да осторожнее. Горшок где-то на антресолях, сейчас достану.

Серафима Аркадьевна достала с антресолей горшок горбуна Виктора Степановича, вымыла в ванной, протерла одеколоном "Красная Москва", усадила ребенка на приятно пахнущую ночную вазу и стала им любоваться, заломив руки на груди. Девочка же Валя, устроившись перед мальчиком на корточках, принялась его допрашивать:

– А сколько тебе лет Витя?
– мальчик, подумав, выставил 3 розовых пальчика.

– Три годика?! Ух ты! А почему ты тогда не говоришь? Все дети в два года уже говорят.

– Я тоже говорю, - ответил Витюша безо всякого младенческого акцента.

– Это хорошо, - погладила его по головке Валентина.
– Давай, я буду тебе нареченной сестрой, а ты мне нареченным братом?

– Давай, - ответил мальчик, - только я не знаю, что такое нареченная сестра. Это какое-то юридическое понятие?

Девочка вопросительно посмотрела на Серафиму Аркадьевну.

– Виктор Степанович увлекался юриспруденцией, - улыбнулась та ностальгически.
– Правда, на любительском уровне.

– Я и сейчас увлекаюсь, - сказал мальчик, встав с горшка.
– Смотрите, я сделал какашку. На мышку похожа, только коричневая.

– Странно...
– появился в дверях Хиггс.
– Ты же еще не кушал...

– Что-нибудь не то?
– испугалась девочка Валентина.

– Да нет, просто такого никогда не было. Как самочувствие малыша?

– Замечательное, - ответил малыш.

– Ну и хорошо. Не брезгуй манной кашей, расти, учись и скоро станешь космонавтом.

– Не хочу космонавтом, - топнул ножкой ребенок Виктор Степанович.
– Хочу стать бабником!

Серафима Аркадьевна всплеснула руками: - Бабником!!

– Да, мамуль, бабником. Я пятьдесят пять лет был горбуном и тридцать лет ходил к дешевым проституткам, которые смотрели на меня, как на урода. И я теперь хочу все наверстать, хочу увиваться за девочками, хочу, чтобы они ластились ко мне, хочу, чтобы был выбор!

Эту тираду девочка Валентина Ивановна слушала с интересом. Ей тоже хотелось ходить в модных платьях, дорогих туфельках на высоких каблуках, подолгу сидеть в парикмахерских, создавая себе шикарный образ. Она представляла этих бабников викторстепановичей, толпами ходящих за нею, целующих ей руки и дарящих цветы и драгоценности.

Хиггс стоял чернее тучи. Мыли его путались. Вот эти люди! Стараешься, стараешься, глодаешь их кости, жуешь щетинистую кожу, гениталии, а они норовят в дармоеды, мечтающие об одних лишь развлечениях. Видимо, что-то не то смутировалось в организме мальчика, и надо что-то делать, чтобы дети его метили не в фарцовщики, но космонавты или выдающиеся врачи. А может, зря все это? Может надо было оставить при своем и горбуна Виктора Степановича, и Валентину Ивановну оставить их со своим корытом или тазом с мочой? Кстати, где она столько мочи набирала? Небось, воду литрами хлебала, чтобы было в чем ноги парить?

– Вы так не расстраивайтесь, Иван Иванович, - сочувственно тронула его руку Серафима Аркадьевна, срок лет проработавшая учительницей русской словесности.
– Они же дети... А взрослая жизнь скоро расставит их по прирожденным местам.

– Вы думаете?
– с надеждой посмотрел ей в глаза Хиггс.

– Уверена. Вы знаете, скольких учеников я выпустила за сорок лет своей педагогической деятельности? Тысячу двести пятьдесят одного! И что вы думаете? Закончив школу, они становились другими людьми? Полученные знания помогли им добиться высот, о которых они и мечтать не могли? Чепуха! Они оставались самими собой. Троечники продолжали всю жизнь сачковать, считая безделье и сон лучшей жизненной наградой. Ударники шли по жизни с высоко поднятыми головами и постоянно спотыкались о камни или падали в канавы с нечистотами, потому что ударниками делали их не они сами, а родители, проверявшие домашние работы и вовремя подсовывавшие учителям подарки к Празднику работников леса и другим аналогичным праздникам. А отличники? Зубрилы, не видящие жизни, выбирающие супругов как скаковых лошадей или морских свинок, становящиеся начальниками благодаря родителям-начальникам...