– Ты отправила детей в католическую школу или общественную?
– спросила Нора. Келли перестала слушать. Она пялилась на Сорена, пока тот парковал «Дукати» у амбара миссис Мэйвуд и снимал шлем.

– Хороший байк, верно?
– сказала Келли.

Нора вздохнула.

– Ага, «Дукати» очень хорошие байки.

– Как священник иезуит владеет таким мотоциклом...
– сказала Келли. – Подумать только, откуда он у него.

Норе не нужно было думать. Она точно знала, как он получил байк. Отец Сорена подарил его в качестве взятки, чтобы тот бросил семинарию, но Сорен взял байк и все равно стал священником.

– Можешь спросить его сама, - ответила Нора.

– Ни за что.
– Келли подняла руки и покачала головой.
– Я слишком нервничаю в его присутствии. Он не заставляет тебя нервничать?

– Ох, - начала Нора.
– Не совсем. Думаю, он...нормальный.

Еще большую глупость она могла сказать?

– «Нормальный»- очень подходящее слово.

– Он священник, - сказала Нора.

– Эй, я давно не трахалась. Дай помечтать, – Келли вздохнула, когда Сорен направился к веранде. Ну, он не совсем шел. Он дефилировал. Пока он шел к дому, летнее солнце отражалось в его блондинистых волосах, превращая их в золотые. Ему приходилось останавливаться каждые пять футов, чтобы обнять кого-то или поприветствовать в ответ. Бывать на публике с ним было ужасно. Ее тело изнывало от желания побежать к нему, обнять, заклеймить собой, чтобы все знали, что он принадлежит ей, а она ему. Вместо этого она заставила себя посмотреть на пруд вдалеке, серебряную точку в море зеленой травы. Келли снова вздохнула.
– Я бы покаталась на его мотоцикле, если ты понимаешь, о чем я.

Официально, это была самая неловкая беседа в ее жизни.

– Готова поспорить у него очень, очень большой двигатель, - улыбаясь, сказала Келли. Нору чуть не стошнило.
– Интересно, какая тяга у его двигателя.

– Мотоциклы и машины измеряют в лошадиных силах, а не в тяге.

– Что?

– Не обращай внимания, - ответила Нора.
– Мне нужно в уборную.

– Первый этаж, по коридору, - сказала Келли.

Нора развернулась и пошла прямо на человеческую стену из мышц,

плотно обтянутую черной футболкой.

– Ох, простите, - сказала Нора.
– Я не хотела с вами столкнуться.

– Ты уверена?
– спросил он, улыбаясь ей. Она знала он ждал, что она скажет что-то грубое, например: "с дороги, Блонди" или "хватит быть таким высоким, придурок. Ты загораживаешь остальным солнце".

Вместо этого она быстро пробормотала, - Простите. В уборную.

Она проскользнула мимо него и почувствовала его взгляд на себе. Как только она оказалась в доме и нашла ванную, то заперла дверь и прислонилась к стене. Она прижала ладони к лицу и глубоко дышала, пытаясь успокоить свое колотящееся сердце. Это была паническая атака? Нет. Не паническая атака. Она просто паниковала. Она хотела заплакать, но не могла назвать причину кроме как "всё в этом мире". Сорен знал, что женщины в приходе делали такое? Так смотрели на него? Грязно шутили за его спиной? Безусловно знал. Не прошло ни дня без внимания к Адонису ростом в шесть футов и четыре дюйма с телом профессионального футболиста. Она знала, что Сорену было все равно. Обычно и ей было все равно. Обычно она находила это забавным. Но сегодня, она ощущала себя открытой раной и все, что касалось ее, причиняло боль.

Нора услышала тихий стук в дверь и произнесла.

– Почти закончила, - она помыла руки, высушила их и открыла дверь. За дверью стоял Сорен.

– Свободно, - ответила она и начала протискиваться мимо него. Он схватил ее за руку и притянул к себе, заставляя встать перед собой.

– Расскажи, что случилось.

– Ничего, - ответила она.
– Как поживаешь?

– На тебе лица нет.

– Я вернусь на площадку и загорю. Или пора есть?

– Да. Все едят. Ты пропустила благословение.

– Значит моя еда меня отравит?
– она могла только надеяться.

– Элеонор?

– Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь, - сказала она, слезы наполнили ее глаза.

– Я знаю.
– Его голос был нежным, ласкающим, голосом священника.
– Но ты должна быть здесь.

– Почему?
– спросила она.

– Потому что ты принадлежишь этому месту, и пора это осознать. Никто не прицепит алую букву тебе на грудь. Это церковь для людей, а не для святых и ангелов.

Одна слеза покатилась по ее щеке, и Сорен смахнул ее большим пальцем. Возможно, это был единственный раз за сегодня, когда он так интимно прикоснулся к ней. Все чего она хотела это прижаться к нему, обвить руками и обнимать до наступления завтра, обнимать до наступления вечности. Но она не могла. Это было запрещено. Не здесь. И это еще одна причина, почему она не хотела здесь быть.

– Я должна идти.
– Она попыталась уйти, но он становил ее уперев руку в стену и блокируя ей выход.

– Скажи что-нибудь, Элеонор. Поговори со мной.

– Я тону здесь, - ответила она.
– Ты бросил меня на самом глубоком месте пруда и сейчас я тону. Вот. Я говорю с тобой. Теперь мне нужно идти. Люди заметят.

– Элеонор?

Она продолжила идти. Ее имя не прозвучало как приказ.

– Элеонор, повернись, - а это уже был приказ.

Она развернулась лицом к нему. Коридор был увешен фотографиями из жизни миссис Мэйвуд - ее родители, день ее свадьбы, ее дети, ее внуки на одной фотографии, выстроившиеся в линию на площадке, а на второй плавают в пруду. Счастливые люди. Нормальные люди. Не ее люди.