В аэропорту очки ему пришлось снять, и я мельком увидела его глаза: зеленые, кажется, с оттенком серого. Он глядел на меня какие-то секунды, и рассмотреть точнее не удалось. Но одно я могла сказать точно: его взгляд при всей своей холодности словно прожёг во мне дыру. Я почти физически чувствовала, как меня пригвоздило к месту.

Он шел слишком близко: то чуть опережая, то отставая. Шел со сноровкой человека его профессии: цепко оглядывал окружающих и внимательно следил за мной. Никогда я не чувствовала себя в таком положении. Вот сейчас-то, думалось мне, стоит сделать один неправильный шаг – и пиши пропало.

Такие фривольные мысли мне порядком не нравились. Этот Каллен никоим образом не мог мне навредить, ему платят за то, что я нахожусь в безопасности. И уж тем более стоит принимать во внимание тот факт, что главный здесь мой муж.

Однако от неприятного ощущения избавиться не удалось. Живот сжимался тугим узлом, когда я замечала, что он бросает на меня взгляд.

То, что в самолете мы сидели на соседних креслах и его вольготно расположившаяся на подлокотнике рука находилась в опасной близости от моей, задора ситуации не добавляло. Собравшись за время полета выкинуть всю эту дурь из головы, я решительно положила свою руку рядом с его. Она тут же сделалась точно свинцовая и совершенно не моя. Казалось, я за несколько часов ею даже не пошевелила ни разу. Проерзала добрых полчаса, но стоически отказывалась ее убирать.

***

В отеле мы оказались около восьми вечера. Жить нам предстояло в одном номере. Этот факт Джейкоб умолчал, справедливо полагая, что я найду в нем мало привлекательного. Мое измученное за последние несколько часов сознание словно отторгало любые новые переживания, навалившаяся отчаянная усталость камнем тянула вниз. Смирившись на сегодня со всем, я без слов прошла в свою спальню.

Завтра я все выскажу и Каллену, и Джейкобу. Они оба завтра узнают, почем фунт лиха, и не испугают меня ни взгляды эти жуткие, ни отрывистые фразы – ничего меня не испугает.

Завтра.

Я свалилась на широкую мягкую кровать и вдохнула приятный аромат чистого белья. Позабытый покой, что я ощущала сейчас, убаюкал меня почти сразу: уже находясь на грани двух миров, я подумала, что только в безликих номерах далеких от Америки отелей наконец-то свободна.

***

– Ты не заказал завтрак? – я ступила в залитую солнцем гостиную номера. Каллен, обратившись лицом к входной двери, читал газету на французском. – Уже двенадцать часов, самое время. Я всегда завтракаю в двенадцать.

– Я его уже съел, - в его ответе было столько же эмоций, сколько в шуршании переворачиваемой страницы печатного издания. – Я завтракаю в девять.

– Я думала, раз уж меня заставили с тобой нянчиться, ты принесешь хоть какую-то пользу, - пытаясь высушить полотенцем волосы, я опустилась на софу. – Закажи мне омлет и яблочный сок. Но омлет без бекона, вообще без всего. И сок свежевыжатый.

Каллен снова зашелестел газетой, головы в мою сторону не повернув. Еще вчера я бы молча проглотила такое неуважение, но сегодня чувствовался необыкновенный прилив сил. Сказалась ночь, проведенная в сладком беспробудном сне.

Полная решимости расставить все точки над «i», я прекрасно понимала, что терпение – лучший союзник.

– Я говорю, закажи мне омлет и…

– Я охранник, - прервал он, углубившись в чтение.

– Сопровождающий, - ремарка все-таки не понравилась ему. Я ясно расслышала резкий выдох.

– Охранник. От слова «охранять». Телефон на столе.

Я поджала губы.

– Даже если и так, можно же оказать дружескую услугу, - стараясь изобразить ехидство, заметила я. Прозвучало капризно и униженно.

– Охранники не дружат, - он снова перелистнул страницу.
– Охранники – охраняют. «Охранять» - значит защищать от опасности.

– Смерть от голода – тоже опасность. Разве охранник не может быть другом?