Вот, скажем, для него, Матвея Громова, главное – чтобы работа делалась как следует. По крайней мере, та, за которую он отвечает. Чтобы не прятать глаза от собственного отражения в зеркале. А все остальное… Ну, ей-богу, нельзя же оценивать жизнь по высоте занимаемого кресла, количеству денег, квартир или машин. Глупость какая-то. То есть это он, Матвей Громов, так думает. А кто-то, весьма вероятно, измеряет жизненный успех как раз высотой достигнутой карьерной ступеньки и толщиной кошелька. Или, к примеру, частотой упоминания в СМИ. Ну да, ну да. Папу римского упоминают в СМИ по несколько раз в неделю, но вряд ли Его святейшество оценивает свою жизнь по этому параметру.

В общем, идея помахать друг перед другом своими жизненными успехами Громову действительно казалась глупой. Или как минимум бессмысленной. Столько лет никто никому нужен не был, а тут вдруг понадобились.

Наверное, надо было просто выкинуть все это – и бывших соучеников в первую очередь! – из головы. Но Громов почему-то помнил всё и всех. Нет, не то чтобы засыпал и просыпался с их именами на устах. И уж точно это не имело отношения ни к комплексу жертвы, ни к стокгольмскому синдрому, вынуждающему «жертву» мысленно облагораживать своего «террориста». Нет. Ничего подобного. И все-таки помнить Громов – помнил. Нельзя отмахнуться от своего прошлого. Нельзя. Потому что оно – твое. Твоя часть. Твой даже, может быть, фундамент. Зачеркивая прошлое, зачеркиваешь самого себя. Так что он помнил, конечно. Хотя вспоминать – не вспоминал.

Только когда услышал про эту чертову встречу, словно колыхнулись внутри темные глухие пласты, зашевелились, расталкивая обыденные мысли, заворочались недовольно. Как будто под чистой гладью уже освободившейся от зимнего плена реки дрогнул донный лед. Дрогнул – и неотвратимо пошел к посверкивающей под апрельским солнцем поверхности, по которой, лавируя между последними льдинами, уже летают легкомысленные пестрые лодчонки. И где всплывет льдина – неведомо. Может, на пустом пространстве, а может, двинет прямо в беззащитное лодочкино брюхо – бемц!

Стоило бы просто переждать, пока вздыбившиеся со дна сознания темные ледяные пласты уплывут к теплому синему морю – и ведь не доплывут, растают по дороге. Просто подождать.

И все-таки, обдумав все обстоятельства, он решил пойти. Нужно было наконец избавиться от мутных воспоминаний, перестать оглядываться. Кто сказал, что прошлое нельзя изменить? Очень даже можно – нужно всего лишь посмотреть на него под другим углом. Заставить других признать, что не только их жизненные ценности… ценны. Что ценности, выбранные кем-то другим, – не мусор, они ничуть не хуже, не ниже, не второсортнее – просто другие.

Нужно освободиться. Поставить точку.

Именно сейчас. Уж больно компания должна была подобраться… подходящая. Другого такого случая может и не представиться.

Но за костюмом пришлось заезжать к родителям. Благо они никогда ничего не выбрасывали, а уж его комнату и вовсе сохраняли в полной неизменности. Мама только пыль там вытирала да проветривала время от времени. Даже общие тетрадки со старыми конспектами так и стояли цветными рядочками на нижних полках втиснутого между окном и гардеробом стеллажа.

От гардероба ощутимо веяло сухими апельсиновыми корками. Лучшее средство от моли, говорила мама, и пахнет приятно, не то что этот тошнотворный нафталин. Светлый костюм, купленный когда-то в расчете на свадьбу и надетый всего однажды – собственно, на свадьбу же, только не на ту, о которой мечталось, – от висения в шкафу приобрел какой-то сероватый оттенок, но выглядел, в общем, прилично. Матвей критически оглядел себя в мутноватом зеркале – не Пьер Карден, но сойдет. Что бы там ни было, а на фигуре пролетевшие годы не сказались – даже животика, чем многие сорокалетние уже грешат, не наметилось. Нормально, в общем, смотрится. Для зимы, конечно, костюм слишком светлый, но если посчитать его костюмом жениха, то вполне ничего. Маскарад заказывали? Получите маскарадный костюм. Дешево и сердито. Купить у метро какую-нибудь гвоздичку, сунуть в нагрудный карман – чем не жених? Ну типа как товарищ Саахов в «Кавказской пленнице». Сойдет, в общем. Не Дедом же Морозом наряжаться. Не тот случай.

А, ч-черт! Матвей беззлобно выругался. Ни его куртка, ни тем более ботинки к этому костюму не подходили от слова «совсем». У всякого «сойдет» есть свои границы. Пришлось лезть на антресоли за старым верблюжьим пальто и чайного цвета ботинками. Рубашку он позаимствовал у отца.

– Матюшенька, – причитала мама, кутаясь в любимый оренбургский платок, – куда ты в этом…

– На встречу, мамуль, на встречу…

– Да на какую встречу? – Она всплеснула руками. – Вот в этом? Неужели ничего лучше…

– Ничего, мамуль, – отмахнулся он. – Вполне нормально.

Мать, давно убедившаяся, что упрямством сын пошел в отца, только вздохнула.

– Чаю-то хоть выпьешь? У меня кекс есть, такой свежий, такой воздушный, чуть не взлетает…

– Некогда, мам! Ты его миской накрой, кекс то есть, чтоб не улетел, я после. А то опаздываю уже.

– А шарф? И куда ты без шапки? Не пущу с босой головой! Вот что хочешь делай! – Она встала поперек двери, демонстрируя полную готовность «не пустить».