В шуме и движении толпы на смену чернявому встает за столом товарищ Верещагин, и когда он встает, с передней скамейки остро звенит бабий вскрик:

— Матушки!.. да это Митька сватьи Дарьи!..

Товарищ Верещагин, Митька, сконфуженно усмехается, перебирает на столе тоненькие книжечки, откашливается. Начинает доклад о боге.

В топоте, в кашле, во вскриках и переговорах тонет и неуклюже ползет этот доклад. Несколько раз останавливается товарищ Верещагин и ребята из-за стола кричат:

— Тиш-ше!.. Товарищи! Граждане женщины, тише!.. Не мешайте порядку!..

Несколько раз не надолго затихают слушатели, но не выдерживают и снова бурлят и грохочут. И вместе с другими, озлобленней и яростней иных, грохочет и бурлит Афанасий...

Вспотев и отдуваясь, кончает свое дело товарищ Верещагин, Митька. Чернявый, скуластый снова встает и, покрывая усилившийся шум и говор, звонко предлагает:

— Граждане, которые желают, могут вполне свободно задавать вопросы. Кому что непонятно.

Пылающий возбуждением, шумный и неуклюжий, протискивается меж скамьями Афанасий и широко размахивает руками:

— Давай я спрошу!

— Ну, спрашивай.

Не глядя на ребят, ни на чернявого, ни на оратора Митьку, Афанасий оборачивается к своим, к мужикам и бабам:

— Хочу загануть я вопрос! — кричит он восторженно и гневно.

— Вали!.. Сыпь, Косолапыч!..

— Хочу поспрошать — пошто этих сукиных сынов матери рожали, утробы свои надрывали? на кой ляд?!.

Пляшет прокуренный сельсовет в хохоте, гневе, реве и шуме. Пляшут полуизодранные плакаты на гулких стенах. Вокруг Афанасия свивается клубок, ребята напрасно призывают к порядку, к спокойствию, к тишине. Порядка, спокойствия и тишины нет.

3.

Крёстная, Арина Васильевна, приходит из сельсовета сердитая, ругаясь:

— Черти охальные! Над богом галились, чисто татары, аль жиды!.. Страсти какие, Ксеночка, — бога, говорят, нету, бога, мол, попы придумали!.. Да разрази их богородица, изгальщиков этаких!

Ксения хмуро слушает и не сочувствует крёстной. Ксения думает о своем и нет ей дела до старухиных забот. Но Арина Васильевна, распаленно, разгневанно воодушевленная, многословно рассказывает о том, что было в сельсовете, — и нехотя, лениво и бесстрастно втягивается Ксения в разговор.

— Афанасий-то что разорялся? — усмехается она: — Ведь, он лет двадцать, поди, в церкви не бывал.

— А это нипочем! Он, может, и без церкви бога в душе держит!..

— Пьяница он... бездельник. Ни во что не верит. Сам он изгальщик хороший. И с ребятами этими штырился он так, из озорства... Поперечный он.

— Напрасно ты, — вскидывается крёстная. — Правильно он этих дурней лаял. Совесть они потеряли, а он их по душевности и обличил... Кака беда ежели он в церкву молиться не ходит? он, бать, веру-то в душе сохранят!?

— Пустой мужик! — лениво повторяет Ксения.

Арина Васильевна обиженно умолкает. Арина Васильевна молча таит в себе свою догадку: Ксеночка-то отшиблась сама от бога, с партизанами да в чужих местах там, где-то, мыкаясь.

Догадка эта остро буравит ее позже, в тот же день, когда во двор въезжают непрошенные гости, когда, откричавшись от Пестрого, в избу заходят трое, те самые, которые совсем недавно над богом галились в сельсовете.

Ребята входят в избу, окутанные морозным паром, останавливаются у дверей, здороваются. От дверей спрашивают:

— Ночевать, хозяюшки, не пустите ли?

Крёстная сразу узнает вошедших. Крёстная напитана обидою и торопится ответить:

— Женски тут. Мужиков нету... Ищите у соседей ночлегу.

Мнутся парни у порога. Значит, поворачивать надо. Но из-за спины крёстной, Арины Васильевны, выходит Ксения, ловит старухины слова, вглядывается в гостей непрошенных.

— Вы к нам-то сюды сразу али еще где просились, — поняв что-то, спрашивает она.

— Нас из третьей избы гонят! — смеются парни: — Бога мы, видишь, обидели...

— У! шалыганы! — вскипает крёстная.

У Ксении чуть-чуть яснеет лицо. Но не улыбается она и просто говорит:

— Разболокайтесь... Что ж, не гнать вас на мороз... Коня-то приберите.

Крёстная глухо и обиженно ворчит. Ребята остаются ночевать.

Накормив их ужином (а крёстная, не проронив за столом ни слова, сразу же ушла в куть), Ксения перед сном присела с ребятами и втянулась в беседу.

— Бессознательный у нас тут народ, — досадливо сказал Верещагин: — ничего не признает. Орут, галдят, того и гляди, в драку полезут.