Шрифт:
— Не хочу я замуж, — захныкала Лили. — Хочу в Эллисвил.
— Ш-ш-ш, — зашептала ей на ухо миссис Карсон. — А потом мы все поедим мороженого.
Они спустились на платформу в конце поезда, и в эту минуту оркестр грянул "Марш независимости".
Ксилофонист стоял все на том же месте и похлопывал себя по ляжке.
— Привет, милашка, — сказал он, подходя. — Это что ж такое ты задумала? Улизнуть от меня? — И он смачно чмокнул Лили в щеку, а та поникла головой.
— Так, значит, это вы — тот молодой человек, о котором мы столько слышали? — сияя улыбкой, спросила миссис Уоттс. — Тогда получайте вашу малышку Лили.
— Чего, чего? — спросил ксилофонист.
— Кстати, мой муж — баптистский священник в Виктори, — раздельно и громко произнесла миссис Карсон. — Не правда ли, какая удача? И я совершенно точно знаю, где он сейчас находится. Через пять минут он будет здесь.
Дамы тесно окружили ксилофониста и так, кружком, двинулись к белому станционному залу ожидания.
— Ах, я сейчас расплачусь, — воскликнула Эми Слокум. — Боже мой, какой радостный миг!
Она оглянулась — поезд медленно въехал под мост через Главную улицу и исчез за поворотом.
— Ах, сундучок с приданым! Мы забыли его! — в полном отчаянии вскричала Эми Слокум.
— С кем мы имеем удовольствие разговаривать? — громовым голосом прокричала ксилофонисту миссис Уоттс. Миссис Карсон уже звонила по телефону.
Оркестр наигрывал марш. В публике спорили: кто-то считал, что Лили уехала на поезде, другие божились, что не уехала. Но всем было очень весело, и кто-то подбросил соломенную шляпу к самым проводам.
Хоженой тропой
Раннее декабрьское утро — ясное, морозное. По глухой лесной тропе, петляющей среди сосен, бредет старушка негритянка в красной косынке на голове. Зовут ее Феникс Джексон. Старенькая, согбенная, бредет потихоньку в тени сосен, покачиваясь из стороны в сторону, точно маятник больших старинных часов. В руке у нее тонкая тросточка — палка от старого зонта, и она постукивает ею перед собой по мерзлой земле. Чирк-тук-чирк — слышится в тихом лесу, точно завела спозаранку песню, жалуется на что-то одинокая птичка.
На старушке темное полосатое платье, длинное, до самых ботинок, и такой же длинный фартук, сшитый из отбеленных мешков из-под сахара, с большим карманом, — все очень чистое и аккуратное, только ботинки не завязаны, и шнурки тянутся по земле, того и гляди упадет. Смотрит Феникс прямо перед собой. Глаза у нее от старости поголубели. На лбу протянулись несчетные веточки морщин, словно целое деревце выросло с переносицы, но под ним просвечивает золотистая кожа, и темные кругляшечки ее щек отливают желтизной. Из-под красной косынки выбиваются легкие и все еще черные завитки с медным оттенком.
В кустах то и дело что-то шуршало и подрагивало. Старая Феникс шла и приговаривала: "Лисы, совы, жуки, зайцы, еноты и всякое разное зверье — прочь с моей дороги! Не суйтесь мне под ноги, куропаточки! Держитесь подальше, злые страшные кабаны. Не бегите в мою сторону! Мне еще так далеко идти". И гибкая, точно хлыст, трость в ее руке, покрытой темными пятнышками, нет-нет да и проходилась по кустам — попробуй, мол, только кто спрятаться от меня.
Шла она и шла. Лес стоял тихий, сумрачный. А в вышине, там, где ветер раскачивал кроны сосен, иглы светились под солнцем так ярко, что на них невозможно было смотреть. И легкие, точно перышки, выскакивали откуда-то еноты. А в лощине ворковал голубь — самое время ему было поворковать.
Тропа пошла в гору.
— Ну что ты будешь делать — как подступлю к этой горе, что цепями тебе ноги обмотает, — сказала вслух Феникс, точно сама себя в чем-то убеждала, как часто делают старики. — Так и хватает кто-то за ноги, так и хватает — стой, мол, не ходи дальше!
Поднявшись на взгорок, Феникс обернулась и сердито поглядела вниз, откуда пришла.
— Мимо сосен вверх, — проговорила она наконец, — а теперича вдоль дубков да вниз.
И, глядя во все глаза, осторожно двинулась вниз. Но до самого низа не дошла — какой-то куст вцепился ей в юбку.
Пальцы ее быстро заработали, но юбка была длинная, широкая, и едва она отцепляла одну колючку, как ее сейчас же цепляла другая. Не приведи господь порвать юбку!
— Угораздило меня влезть в терновник! — сокрушалась Феникс. — Уж вы, колючки, свое дело знаете. Разве кого пропустите, как же, жди! А мои-то старые глаза не разглядели, я-то думала, вон стоит такой маленький зеленый кустик…
Наконец она высвободилась, вся дрожа, и, чуть передохнув, нагнулась за своей тростью.
— Солнце-то как высоко! — воскликнула она, выпрямившись, и глаза у нее заслезились. — Небось засветло и не дойду.