Пиздец, у человека шифер не держится ниразу. Там блять реально уже все кукушки над ее гнездом пролетели по кругу, да и сама она еще чуть-чуть и в открытый космос выдвинется без всякого скафандра. Я ей этот ремень на глотке затянул, и давай ебать со всей пролетарской ненавистью, чтоб побыстрей кончить, и съебацо из этого дурдома в сторону Уругвая, пока она еще не попросила ей в рот нассать или паяльником в жопу потыкать. Понятно же, что не все шарики в башке у девки перекатываются, какие-то по любому при сборки проебали. А Оксана зрачки свои косые за веки уронила, шею как жираф нубийский вытянула, и орет в экстазе голосом Караченцева– о да…ещооо…ещооо…

Потом правда что-то орать перестала, задергалась, захрипела, и обоссалась почему-то. Я вначале подумал, что это такой оргазм у человека, бурный и непредсказуемый. У меня одна знакомая тоже, когда кончала, ревела как-будто бурый медведь в предсмертной агонии, соседи даже егеря вызывали с транквилизатором, чтоб усыпить несчастное животное. А затем пригляделся повнимательней, ебануцо– ложки гнутся, она уже не дышит нихуя, и синяя вся, как залупа из детского стишка про химию. Нездоровая короче ниразу. Вот тут мне реально уже не по себе стало. Ни каждый день таким экстравагантным образом человека в последний путь провожаешь. Знал бы, заранее гандон черного цвета натянул для приличия, и носки б не снимал, они у меня тоже последние две недели колера «барак обама».

А самое главное, что делать в такой ситуации хуй проссышь, бо в передаче «Здоровье» Малышева этому не учит. Это я уже потом вспомнил, как в «Криминальном чтиве» Уме Турман шприц в грудь воткнули, и реанимировали по-быстрому. У меня, правда шприца под рукой не было, я ж не нарколыга какой, я просто членом потыкал между сисек. Не помогло.

Думаю, теперь только два варианта, или в бега уходить, или расчленять ее по шустрому, и кусками в мусоропровод выгружать, пусть потом бомжи из нее шашлыки жарят. А перед глазами уже решетки тюремные, и конвоиры с овчарками беснующимися по периметру. И что-то мне так грустно стало шопесдец, с психу как уебал ее ногой по ребрам, ну а чо, не кунилингус же ей делать, ага. Врачи без границ явно подобные процедуры не одобряют. Тут она глаза свои и распахнула в разные стороны. Хуйлысь, словно кукла детская, которая «мама» при этом говорит, только она вместо «мама», стонет, – оооо, даааа… милый, это было низабываемо. Давай ещо раз повторим…?
– Ага, сейчас, разбег только возьму.

Жаль олимпийский комитет не видел, как я на седьмой скорости уебывал из этого гнезда разврата, сбивая на ходу зазевавшихся мух и перепрыгивая через небольшие деревья, а то бы сразу мне отдали комплект медалей по всем видам спорта, включая керлинг, без всякой нах конкурсной программы.

Анечку с Артемкой я спустя полгода случайно встретил, они к тому времени с танцами уже основательно завязали и филателизмом увлеклись. Звали к себе в клуб на вечеринку, но я отказался. Хуй знает, что у этих коллекционеров-марочников в кладовках хранится, может альбомы со знаками почтовой оплаты, а может плетки с ошейниками. Скелеты в шкафах пиздец какие разные встречаются, все и не предугадаешь.

Утром по дороге в школу я влез ногой в говно. Какие-то ебаные твари насрали прямо на тротуаре. Отойдя в сторону, я, матерясь, стал тщательно тереть кроссовком по жухлой траве оставляя на ней коричневые полосы и разводы. В это время из-за соседнего дома показалась Нинка, бодро пиздующая в сторону школы.

– Нииинкааа!!!, – закричал я, продолжая как можно быстрей елозить ногой по траве смешивая пожелтевшие листья с грязью и говном. Вот так и с жизнью, подумал я, вначале все прекрасно, а потом кто-то вытирает о тебя ноги, безжалостно втаптывая в дерьмо. От этих мыслей настроение стало еще хуже.

– А?, – отозвалась Нинка.

–Хуйна…гыгыгы. Дело есть,– я, бросив приводить свою обувь в порядок, подбежал к ней и пристроился рядом.

– Привет, – как можно деликатней поздоровался я, разглядывая ее не по годам зрелые сиськи.

– Чо надо?, – она брезгливо поморщила нос и подозрительно посмотрела на мои кроссовки. От нее самой пахло каким-то сладким дезодорантом, свежестью, мятной жвачкой и манящим запахом юной женщины, от чего в моих брюках произошло заметное шевеление.

Нинка училась в параллельном классе, имела классные сиськи, ахуенную жопу и пиздец какой прыщавый ебальник, напоминавший разбомбленную фашистами пашню.

–Слушай, хочешь, подскажу, как тебе от прыщей избавиться?

– Пошел на хуй, дурак, – ответила она, демонстративно отвернувшись и прибавляя скорость.

– Да погоди ты, я серьезно, -я не отставал, семеня сбоку, стараясь завладеть ее вниманием, – у меня сетруха двоюродная есть, Юлька, может знаешь, в чертятнике на повара учится, так вот она вообще вся в прыщах была от ушей и до манды, ее вся родня уебищем с детства звала, думали, так целкой и помрет, а теперь вся гладкая, как жопа, – я ненароком бросил взгляд на нинкину сраку, – женихов меняет, чаще чем прокладки во время течки. Один ей даже пизду лизал, она сама хвасталась.

– И чо?, – безразличным тоном спросила Нинка, усиленно пытаясь скрыть свою заинтересованность.

– И ничо. Все дело в ежикином молоке, – сказал я, заговорщицки понизив голос.

– В чем?– Нинка остановилась, вылупившись на меня, как женщина-кошка на дрессировщика Куклачева.

– В ежикином молоке, – повторил я, как можно серьезней, – Юлькины родоки, как поняли, что с такой харей замуж ее никогда не выдадут, все бабки, что на квартиру откладывали, потратили, в америке заказали молоко ежиков, за бешенные тугрики, даже кредит брать пришлось. Зато два раза помазалась и ни одного прыщичка. Ну не считая тех, что она своими сиськами называет.