– Замолчи и вылей кофе назад, – велела ей Бонни. – Ты же знаешь, тебе пока нельзя кофе.

Вошла, неся стопку учебников, самая младшая, Кэйт. Ей еще не исполнилось одиннадцати, она пока сохраняла полненькое, улыбчивое лицо Бонни. Проходя мимо стула Моргана, она стянула с него шляпу, чмокнула его в затылок и вернула шляпу на место.

– Сладкая моя, – сказал Морган.

Может, им стоит завести еще одного ребенка.

Когда все усаживались за стол, уже и локти девать было некуда. Морган решил удалиться. Встал и, пятясь, как человек, покидающий королевскую особу, – это чтобы никто не увидел комиксов, которые он держал за спиной, – покинул кухню. В гостиной еще один радиоприемник играл «Фантастическую пластмассовую любовь», и Морган остановился, чтобы исполнить маленький танец – босиком, на ковре. Мать сурово взирала на него с кушетки. Маленькая сгорбленная старушка с по-прежнему черными как смоль волосами, она удерживала их, чтобы не рассыпались, черепаховыми гребнями, но волосы и под гребнями курчавились и как будто взбрыкивали, набираясь откуда-то сил. Она сидела, положив на колени покрытые пятнышками руки со взбухшими венами, обвисшее платье ее казалось на несколько размеров больше, чем следует.

– Ты чего не завтракаешь? – спросил Морган.

– Жду, когда там потише станет.

– Этак Бонни придется половину утра на кухне проторчать.

– Когда доживаешь до моих лет, – сказала Луиза, – у тебя почти ничего, кроме еды, не остается, поэтому торопиться с ней я не намерена. Я хочу получить хорошую горячую английскую булочку, вскрытую вилкой, а не ножом, с тающим в мякише маслом и дымящуюся чашку кофе со взбитыми сливками. И хочу получить их в покое. В тишине.

– Бонни удар хватит, – сказал он.

– Не говори глупостей. Бонни возражать не будет.

И наверное, она была права. Бонни обладала бесконечной гибкостью, способностью принимать все. Это Моргана угнетало присутствие его матери в доме. Он вздохнул, присел рядом с ней на кушетку. Раскрыл газету.

– Сегодня день будний? – спросила Луиза.

– Да, – буркнул он.

Луиза зацепила согнутым пальцем верхушку газеты и оттянула ее вниз, чтобы видеть его лицо.

– А на работу ты не собираешься?

– Со временем.

– Со временем? Уже половина восьмого, Морган, а ты даже не обут. Знаешь, что я успела сделать за это утро? Застелила постель, полила папоротники, начистила в моей ванной хромовые трубы. А ты сидишь, комиксы читаешь, и сестра твоя спит как убитая наверху. Что происходит с моими детьми? Откуда у них такие привычки? «Со временем»!

Он встал, сложил газету и сказал:

– Ладно, мама.

– Хорошего тебе дня, – невозмутимо произнесла она.

Когда он выходил из гостиной, она сидела, снова уложив руки на колени, с доверчивостью ребенка ожидая своей английской булочки.

В носках с узорами ромбиками, которые никак не вязались с его клондайкским нарядом (но жесткие кожаные ботинки их скрывали), и купленной в «Саннис Сюрплюс» тускло-оливковой парке Морган размашисто шагал по тротуару. Его хозяйственный магазин располагался в центре города, слишком далеко, чтобы добираться пешком, а машина, увы, была разложена частями по полу гаража, сборку он еще не закончил. Приходилось ездить автобусом. Как раз к остановке он и направлялся, попыхивая сигаретой, которую держал большим и указательным пальцами, выпуская из-под полей шляпы облачка дыма. Он миновал скопление домов – старых и новых, многоквартирных, – потом небольшую вереницу аптек, газетных киосков и кабинетов дантистов. Под мышкой он нес бурый бумажный пакет с мокасинами. Они так хорошо сочетались с костюмом Даниэля Буна [2] . Морган носил их столь часто, что мягкая кожа прорвалась на подъеме. Дойдя до угла, он свернул к «Ремонту обуви Фреско», чтобы оставить их там. Ему нравился запах этой мастерской: кожа и машинное масло. Может быть, стоило стать сапожником.

Однако, войдя в мастерскую под звон колокольчика у двери, он никого не обнаружил – только прилавок, на котором вперемешку лежали шильца, карандаши и бланки квитанций, а рядом с черной, похожей на скелет швейной машинкой остывала чашка кофе. Позади прилавка возвышался шкаф с набитыми обувью отделениями.

– Фреско? – позвал он.

– Здесь, – отозвался из глубин мастерской Фреско.

Морган положил пакет на прилавок, зашел за него. Вытащил из шкафа ботинок с окованным медью носком. Интересно, где люди покупают такие? По-настоящему полезная вещь, думал он, очень практичная. Колокольчик звякнул снова. Вошла толстая женщина в меховой накидке, несомненная обитательница одного из новых многоквартирных домов. С краев накидки свисали головки маленьких зверьков, показывавших зубы собственным длинным и тонким хвостам. Женщина со стуком опустила на прилавок вечернюю туфельку на высоком каблуке.

– Хотела бы я знать, что вы собираетесь с этим делать, – сказала она.

– Делать? – переспросил Морган.

– Видите, каблук опять отломился. Прямо когда я в клуб входила, а ведь вы его только что починили. Я там выглядела полной дурой, идиоткой.

– Ну что я могу сказать? – ответил Морган. – Это же итальянское изделие.

– И что?

– А у них полые каблуки.

– Да?

Оба посмотрели на каблук. Полым он вовсе не был.

– Нам такие часто приносят, – сказал Морган и, загасив сигарету, взял туфлю в руки. – Обувь из Италии всегда с полыми каблуками, в них удобно наркотики перевозить, контрабандой. Держатся они, естественно, плохо. Контрабандисты отламывают каблуки без всяких мер предосторожности, никакого уважения к чужой работе. А после приколачивают их как попало и продают обувь какому-нибудь ничего не подозревающему магазину… но, конечно, она уже не та. О, я вам такие истории порассказать могу!

Морган покачал головой. Женщина пристально смотрела ему в лицо, вокруг ее глаз обозначились легкие, словно наспех нарисованные морщинки.

– Ну хорошо, – вздохнув, сказал он. – Стало быть, в пятницу утром. Фамилия?

– Э-э… Петерсон.

Он записал фамилию на обороте бланка квитанции и сунул его вместе с туфелькой в пустое отделение шкафа.

После ухода женщины Морган сочинил инструкцию относительно мокасин: ГАУЭР. Почините! Жить без них не могу. И уложил мокасины рядом с туфелькой, сунув в один скатанную трубочкой инструкцию. А после вышел из мастерской, деловито закуривая под прикрытием шляпы новую сигарету.