– А разве мы не будем печатать маме рецепт этой… этого… чавулента?

– Чолента! Эту красоту зовут чолент. Запомни это слово, моя девочка. Когда-нибудь твой муж скажет мне спасибо за то, что его жена научилась ЭТО готовить.

– Ой, Аня, не заговаривай ребенку зубы. Понимаешь, солнышко, пока тебя не было, Аня приспособилась сама печатать рецепты и приготовила их уже целую папку.

– А как же я? – Слезы предательски подступают к глазам.

– А мы с тобой ничего маме пока не скажем, будем тюкать помаленьку новые. У Ани рецептов на всю ее и половину твоей жизни хватит, чтоб вам обеим до ста двадцати лет дожить. Тем более что про чолент Аня и не писала ничего.

Домой я прихожу с семью заветными копиями…

Я уже знаю, что шаббат на языке моих еврейских друзей – это суббота. Совсем-совсем выходной день, когда работать грешно… Но в моей русско-украинской семье все иначе. И субботы мне нравятся меньше, чем следующее за ними воскресенье. По субботам у нас дома генеральная уборка. Мама ходит с воткнутыми под пояс клеенчатого фартука несколькими тряпками. Одной она протирает мои игрушки, другой – окна, третьей – книги и пыль на подоконнике. А еще нужно вытряхнуть с балкона одежду, скопившуюся на стуле у ее кровати за неделю, потом проделать то же самое с моими платьями и кофточками, потом перейти в комнату бабушки Ани. У нас три больших платяных шкафа, но в них хранится только выстиранная и отглаженная одежда. Остальные вещи, надетые хоть единожды, до стирки в шкафы не попадают. После этого мама будет мыть полы, меняя в ведре воду в каждой комнате минимум по два раза. Она моет полы в нашей огромной, 120-метровой квартире, красиво наклоняясь до самого пола и сдувая на ходу повлажневшую от усердия челку. У нас есть швабра, но ею только шторы задергивают. Ну, и раз в месяц, обмотав швабру толстой ветошью, проходятся по потолку и углам. Я все время путаюсь у мамы под ногами, но не ухожу гулять. По субботам идет программа «В гостях у сказки» и добрая тетя Валя Леонтьева всегда показывает послушным детям самые-пресамые интересные фильмы. Конечно, мой любимый – «Варвара-краса длинная коса». У этой Варвары такие же большие глаза, как у моей Мирры, только голос какой-то писклявый, словно она маленькая девочка.

А вот воскресенье мне нравится значительно больше. Это у всего нашего двора – базарный день. Мама ходит на базар за продуктами и возвращается с тяжелыми авоськами, большинство же других, в том числе и я, просто «ходят на базар».

Наш базар, особенно летом, солнечный, гомонливый и яркий. Мясные ряды багровеют свежими, сочными отрубами мяса, которое можно и нужно трогать пальцами, а еще тыкать в них подожженной спичкой (не дай бог кнура – старого кабана – подсунут). Самый красивый – рыбный ряд. Он пахнет, как пеленгас, только что пожаренный Анной Ароновной на душистом постном масле. Он пахнет свежими скользкими бычками, выловленными рано утром в Азовском море: они еще лупят хвостами, но уже имеют аромат своих сушеных соленых сородичей, развешанных в соседней палатке тучными гроздьями под белоснежной марлей.

Молочные ряды пустеют раньше других. Тазики нежнейшего творога, трехлитровые банки сливок и сметаны, огромные бидоны с молоком нужно распродать быстро, пока не стало по-настоящему жарко.

Овощные ряды полны сладкой желто-зелено-рубиновой влаги, какой наполнены огромные херсонские арбузы, мясистые сладкие перцы, кабачки с восковой нежной кожицей и морщинистые, словно щека бабы Рэкуненчихи, дыни-колхозницы.

Мама ходит на базар дважды: ей тяжело за один раз донести все покупки. Меня она оставляет под крылом какой-нибудь из соседок. При всей любви к Анне Ароновне, я предпочитаю оставаться с Миррой или тетей Нелей Китайской. Потому что они, медленно переходя от ряда к ряду, прицениваясь и принюхиваясь, неукоснительно приближаются к самому концу базара, именуемому «тучей». Здесь продается все! И ношеные детские вещи, и цыганское золото, и дефицитная польская косметика, и «подписка» – тома новеньких книг, которые стоят почти как настоящее золото, которого тут, конечно же, нет. Мирра обязательно дает мне понюхать духи, которые нюхает сама, а тетя Неля перебирает отрезы красивых тканей, и если уж покупает какой-нибудь, то обязательно подарит мне потом от него «клаптик» – маленький кусочек ткани, оставшийся от сшитого платья, чтобы я тоже сшила своим пупсикам какую-нибудь одежку. Таких клаптиков у меня уже целая наволочка, потому что, кроме тети Нели, у нас во дворе шьют и моя бабуля, и вторая моя бабушка – Лида, и почти все остальные соседки, кроме Беренштамов, Котов, Уманских да, пожалуй, Сидоренок. Но у остальных (кроме моих бабушек) есть свои дети и внуки, у которых есть свои пупсы. А у тети Нели только сын Сашка, и ему разноцветные тряпочки не нужны вовсе.

Но в это воскресенье мне не до базара. Сегодня мы с моей подружкой (из сверстниц) Светочкой Дейдей, задумали ее побег. Наша дворовая собака Аза родила трех симпатичных щенят. Двух уже разобрали, а самого маленького, черного, лопоухого, которого мы всем двором назвали Кляксой, никто не взял. Почти у всех уже были свои коты и собаки, только у Светы совсем никого, кроме старшей сестры. Кляксу мы принесли к Дейдеям домой, искупали, накормили самым вкусным, что у каждого из нас нашлось дома, а вечером пришел с работы дядя Толя и вышвырнул Кляксу прямо из окна квартиры (хорошо хоть она на первом этаже была). Поэтому мы со Светой решили, что ей утром нужно убежать из дома, а когда все будут плакать из-за того, что такая замечательная девочка пропала, Света найдется. И ей, конечно же, на радостях разрешат взять Кляксу домой.

План был очень хорошим. Правда, я его подсмотрела в какой-то детской книжке…

Я выхожу с мамой рано утром на базар, потом она меня оставляет до «второго захода», а я мчусь обратно во двор, зная, что меня никто не будет искать часов до десяти, то есть до завтрака.

Аркашка Иванченко со своим ранцем и спрятанной в нем Кляксой и испуганная Светочка уже ждут меня возле горки, почти у выхода со двора.

Ключи от нашей дачи и медные трешки на трамвай лежат у меня в кармане, придавленные большим яблоком. Нам пришлось взять с собой Аркашку, потому что Клякса довольно тяжелая, а еще я не была уверена, что смогу открыть тугой замок на двери малюсенького (три на четыре) дачного домика. Дача принадлежит моей второй бабушке, но в нашем доме есть запасные ключи, чтобы мама могла, когда ей захочется, приехать и нарвать ребенку, то есть мне, свежих фруктов, ягод или каких-нибудь помидоров.

– А еду ты взяла? – спрашивает Аркаша.

– Нет. У меня дома бабушка. Но я днем пойду к Мирре или к Анне Ароновне и чего-нибудь возьму у них.

– Да я не про Светку спрашиваю. Я про еду для Кляксы. Ей мясо, наверное, нужно. Или колбасу.

– У Анны Ароновны всегда есть курица. Курица же подойдет?

– Ладно, – соглашается Аркашка, и мы бегом направляемся к остановке трамвая.

Десять остановок до мясокомбината, потом двести метров лесополосы, и начинаются «участки» дедушкиного завода, на одном из которых и стоит нужный нам домик.