— А вы живете одна, — констатировал очевидное мужчина, оглядываясь по сторонам.

Я же поспешно стянула с ног ботинки и метнулась сперва в ванную за пустым тазом, а потом на кухню, чтобы побыстрей собрать это чертово постиранное белье. Как же некстати. Почему именно сегодня захотелось инспектору у меня побывать? И почему именно сегодня мне понадобилось заняться стиркой?

Незваный гость милостиво отворачивался, позволяя мне прятать от него то, что ему бы не следовало видеть. Правда, в ванную заглянул, и взгляд его тут же напоролся на пустующее место, где еще с утра висело зеркало.

Секунду назад передо мной стоял живой человек — и вот словно каменное изваяние пронзает мертвым взглядом.

— И что за неприятность случилась здесь, Софья Андреевна?

Я замерла, пытаясь понять, в чем же дело.

— Зеркало треснуло, — ответила я, совершенно ничего не понимая.

Могут же они просто трескаться и биться, пусть даже и в доме у ведьмы. Не так уж часто приходится людям моего ремесла использовать зеркала, слишком уж капризные предметы, своевольные, так просто воле их не подчинить.

— И где теперь то зеркало? — никак не желал успокаиваться Левин, отчего я разволновалась еще больше.

Я махнула неопределенно в сторону кухни, чувствуя, как в груди поселился холод тревоги, заставлявший вздрагивать чуть ли не без причины.

— К мусорным бакам еще утром вынесла. Но что такое?

Левин только разулся и тут же вихрем пронесся по квартире, словно что-то выглядывая. Даже на лоджию не поленился выйти. Я только глаза прикрыла, прекрасно помня, какой там разгром. Все никак руки не доходили; успокаивала себя, что никому не понадобится туда заглядывать. И вот на тебе.

Моя однокомнатная квартира, которую я считала прежде достаточно просторной, тут же стала казаться совсем уж крохотной, и по ней сновало это чудовище в черном, норовя влезть в каждый угол. В точности как моя мать. Ей нравилось совать нос в любую щель, проверяя, насколько там чисто.

Сам Левин, кажется, мог по неосторожности сбить мне лбом дверные косяки, настолько высок он оказался. Почему-то раньше я не задумывалась. Но раньше мне и не доводилось видеть его в окружении тех предметов, которые вижу изо дня в день.

— К тем, сбоку от дома, на парковке? — зачем-то уточнил инспектор, кажется, недовольный еще чем-то, помимо отсутствия на положенном месте зеркала.

Я покачала головой, пытаясь понять, что же такое происходит.

— К дальним, тем, что через двор стоят, на соседней улице.

Ответ инспектору совершенно не понравился.

— Почему же вдруг вам понадобилось выбрасывать зеркало именно там?

Я растеряно выдавила:

— Так удобней.

Сама опешила, насколько нелепо звучало такое объяснение, но не объяснять же, что неудобно совать что-то настолько громоздкое в те баки, что возле дома, зато если пронести мусор через двор, то все станет куда проще.

— Окажите любезность, Софья Андреевна, проводите меня к тому месту, куда вы отнесли зеркало. Мне невероятно любопытно взглянуть на него.

Каждое слово было словно сталь, тяжелое и холодное. Таким просьбам не отказывают, тем более, когда просит подобный человек.

Идти никуда не хотелось, но я согласилась, внутренне сжимаясь от дурных предчувствий.

Должно быть, не стоило мне пускать в собственный дом этого человека.

— Конечно, Кирилл Александрович, только оденусь.

Я с изумлением смотрела на бак, возле которого собственными руками ставила злосчастное зеркало, и не понимало, куда оно могло запропаститься. Не забрали же его, в самом деле? Кому может понадобиться такой хлам в благополучном районе? Да и люди в России суеверны достаточно, чтобы не брать разбитые зеркала.

— И где оно? — спросил меня Левин так, будто я висела перед ним на дыбе, а он стоял рядом в рясе и с распятием.

— Не знаю. Понятия не имею, — с трусливой поспешностью ответила я и отступила на шаг назад.

Инспектор сделал шаг вперед. В неверном свете уличных фонарей он казался еще громадней и страшней.

— Скажите правду, Софья Андреевна. Облегчите жизнь нам обоим.

Как же жутко звучали эти слова.

— Но я ведь на самом деле понятия не имею, — почти прошептала я, не зная, как же быть.

В чем бы ни подозревал меня Левин, оправдываться никак нельзя, хотя бы потому, что не подозревала, что мне ставят в вину.

— Да что вы? — как будто бы с дружеским участием произнес инспектор, и его глаза показались мне совершенно черными, непроглядными как самая глухая ночь. — Однако как вы побледнели. Вам нехорошо?