Пока не выехали из Москвы, Юлия Павловна смотрела в окошечко, жадно разглядывая улицы, дома, редких прохожих. Потом ее разморило, она сладко зевнула и уснула крепко и спокойно, как никогда не спала дома.

Василь выбрался с сеновала, потирая лоб. Голова со вчерашнего похмелья гудела, как колокола в праздничный день. Конечно же, он проспал утреннюю репетицию. И теперь проклятый немчин Генрих Иванович не откажет себе в удовольствии приложиться холеной ручкой ему по физиономии.

Пугнув куриц от крыльца, Василь зашел в людскую, где жили крепостные артисты. В полутемной комнате, при свете светильничка, брызгавшего маслом, он увидел на топчане Алевтину. Опять беднягу скрючило от очередного приступа. В прошлом году к ней просили местного доктора, но он даже отказался выписывать лекарства, сказав положиться на волю Божью. Василь сжал кулаки, вспоминая об этом.

Болезнь у Алевтины, как она сама шутила, была господская. Раз в месяц, а то и чаще, у нее по два-три дня были сильные головные боли и тошнота. Только в отличие от барынь ей никто не подносил микстуру в ложечке и не позволял отлеживаться, если ставили спектакль.

Василь с жалостью посмотрел на желтоватое лицо больной. Во время приступов у нее желтели даже белки глаз. Сегодня, видимо, немчин разрешил ее от репетиций. Что ж, и на том спасибо.

Рядом с Алевтиной сидел Евлампий, первый бас. Лысина его влажно блестела, на коленях лежала берестяная корона.

При появлении Василя, Алевтина попыталась прикрыть ветошью стоящий на полу таз. Его это разозлило. А то он не знает, что во время болезни ее рвет желчью.

Артисты жили все вместе, в одной комнате. Мужчины и женщины. Комната разделялась перегородкой. Пятнадцать человек с одной стороны, десять с другой. Василь прошел к своей лавке и вытащил из-под нее короб. Сверху лежала свежая рубашка. Снова Агаша постаралась.

Агаша — маленькая смуглая девушка пятнадцати лет. Тихая, забитая. Она преображалась только когда пела. А голос у нее был соловьиный. Однажды Василь дал в ухо Генриху Ивановичу, вздумавшему ни с того ни с сего самолично выпороть молоденькую певицу. Немчина слетел со сцены, а Василь получил свое на конюшне. Но с тех пор Немчина обходил Агашу стороной, по крайней мере, когда Василь был рядом. Зато самого парня хлестал по щекам часто и с огромным удовольствием.

После этого случая Агаша старалась всячески услужить Василю. Стирала его рубашки, если он не успевал их отобрать, таскала самые лакомые кусочки, которыми снабжала ее тетка — повариха на барской кухне. Василю это не нравилось. В ответ на его ворчанье Агаша только испуганно хлопала длиннющими ресницами, и пускала слезу. Василя это раздражало. Ее рабская покорность и преданность вызвали у него почти ненависть. Он пробовал убеждать, даже накричал однажды, но Агаша своих забот о нем упорно не оставляла.

Снова обнаружив выглаженную и надушенную рубашку, Василь не почувствовал благодарности и шепотом выругался.

— Проспал, Вася? — спросил Евлампий. — Уж как Немчина наш гневались, тебя не увидев. Готовься.

— Угу, — отозвался Василь, забирая рубашку, и комкая ее безжалостно.

— На вечернюю-то репетицию приди, Васенька, — мягко попеняла ему Алевтина.

Василь буркнул что-то непонятное и выбежал во двор, вдохнув полной грудью.

В отличие от прочих крепостных, артисты пользовались некоторыми вольностями. Они не работали на полевых и дворовых работах, не сидели в светелках за пяльцами и ткацкими станками. Репетиции оставляли достаточно свободного времени. Как, например, сейчас.

Генрих Иванович любил работать утром и вечером, а обеденное время предпочитал дремать в кресле на терассе или почитывать дрянной заграничный журнал.

Василь прикинул по солнцу и удовлетворенно кивнул. Хватит время добежать до речки, выкупаться и еще поваляться на сеновале.

По пути он зачерпнул в колодце воды и напился. От ледяной воды заломило зубы, но в голове немного прояснилось. Остаток из ведра Василь опрокинул себе на голову.

— У-х-х! — фыркнул он, отряхивая мокрые кудри.

Из окна девичьей послышался смех.

Василь посмотрел в ту сторону исподлобья. Вечно девки вместо того, чтобы нитки перебирать, в окно таращатся.

Он торопливо перескочил через ограду свинарника и вышел в поле.

Солнце палило, нагревая травы до сладкого медвяного запаха. Было так чудно, как бывает только в середине лета.

Василь сшибал сапогами головки глазастых ромашек. Они бесили его своей свежестью и радостью. Хорошо цветам безмозглым. Нет у них сердца, душа у них не болит. Он и сам предпочел бы стать таким вот беззаботным цветочком. Васильком во ржи.

Василь криво усмехнулся, потер лоб и свернул по еле заметной дорожке к реке.

На берегу он разделся и прыгнул прямо с обрыва, подняв тучу брызг.

Холодная вода окончательно привела в чувство. Короткими саженками Василь переплыл реку туда и обратно. Мышцы наливались благодатной усталостью. Чтобы вымотать себя еще больше, он проплыл сколько-то против течения, пока совсем не выдохся.

Озябший, дрожащий, он выполз на берег и развалился на песочке. Немчин, белесый, как заяц, не раз желчно называл его мавром. Но это была неправда. Цвет кожи у Василя не был черным или кофейный, какой бывает обычно у восточных жителей. Волосы — да, чернее сажи. Даже с синим отливом. И глаза — черные, с голубоватыми белками. Но кожа — просто смуглая. Золотистая от загара и природы. Наследство матери-цыганки.