Шрифт:
— Ужин, чай, готовят, — принюхался Лысун.
— Едем, — сказал Сухов. — Чем скорее обернёмся, тем лучше.
— Задумал цего? — поинтересовался Олфоромей.
— Да есть маленько…
Сотни конных ринулись вниз с холма, проехали топкой низиной и поскакали по отлогому склону, желтевшему прошлогодней травой. Редкие деревья стояли поодиночке, растопырив голые чёрные ветки.
Половцы, свистя и улюлюкая, понеслись впереди, не пропуская ни кочки, ни борозды, — известные следопыты, они читали землю под ногами как открытую книгу. Следов было мало — вон пара туриц пробежала, рядом пролегала старая, сглаженная колея.
— А вот, глянь, — сказал Олег, показывая на следы лошади. — Неподкованная! Половецкая?
Молодой Кулмей пригляделся и уверенно сказал:
— Не, то тарпан пробежал. Дикая лошадь.
— Наверное, от волков удирал, — сделал вывод его друг по имени Итларь. — Смотри, шаг какой!
— Похоже…
Оба половца сложили пальцы в охранительном жесте — волки степняками почитались за священных покровителей.
Солнце село, землю укутали тени, предвестники ночи, а отряд всё скакал и скакал на запад. Лишь перейдя вброд речку Тетерев, Сухов объявил привал.
Коней согнали в табун и отправили пастись под усиленной охраной, а на берегу разжигали костры, подвешивали над огнём котелки с водою, доставали из сумок крупу и солонину. Итларь, жадно принюхиваясь к запахам, исходящим от варева, не утерпел и сгонял подальше в степь, притащил дикого луку и ещё каких-то пряных трав. Накрошил поровну во все котлы — и дух пошёл такой, что даже терпеливый Олфоромей не выдержал.
— Вари быстрее! — простонал он.
Кашевары дружно заработали черпаками, помешивая походное яство.
После сытного ужина, с запивкой по вкусу — кому кумыс, кому сбитень, — воины стали укладываться, а сотники расселись у одного костра с полутысяцким и устроили военный совет.
— Чего делать будем? — с ходу спросил Чюгай Акланович, натуральный половец — длинные волосья его отливали соломенным цветом. [67] В рубахе, кафтане и кожаных штанах, Чюгай пропах дымной гарью и травяной горечью — истинный степняк.
— Задумал я, братие, дело одно, — сказал Олег, палкой вороша костёр, — дело опасное, зато и выгодное. Хочу, чтобы мы одни Мирослава отогнали, без новоторжцев! Знамо дело, побить войско галицко-черниговское нам не под силу, но разогнать его, проредить в стычках да засадах — это мы могём.
67
Некоторые византийские источники, а также восточные авторы описывают половцев как блондинов с голубыми глазами.
Слегка раскосые глаза Чюгая загорелись.
— Могём! — подтвердил он, гортанно выговаривая глагол. — А за то нам князь награду выдаст!
— Так это ж надо сперва новоторжан обогнать, — трезво рассудил Олфоромей, — чтоб не мешались.
— Как их придержать, я придумал, — сказал Сухов, — но суть не в том. Мало нас, вот в чём беда. Новики мои — ребята стойкие, лучники знатные, но конники они никакие…
— Пешцы мы, — кивнул Станята, — к земле привычны.
— Вот именно! Стало быть, вся надёжа на половцев, а две сотни на два полка… — Олег покачал головою.
— Справиться можно, — осторожно сказал Итларь.
— Можно, — подтвердил полутысяцкий, — но сколь народу зазря погубим? Ведь галичане стоять да глазеть не станут, стрелять примутся!
— А я знаю, чего делать! — раздался из темноты голос Кулмея. — Надо ещё наших позвать!
— Откуда, балбал? [68] — хмыкнул Чюгай. — В Шарукань за подмогой сгонять или в Балин.
— В Салмакаты!
Над костром повисло молчание.
— А ведь точно! — хлопнул себя по коленям Чюгай. — Это, если отсюда на заход солнца скакать, забирая к югу. В одном переходе!
68
Балбалы — каменные истуканы, которые половцы устанавливали на курганах в честь павших героев. Шарукань, Балин — половецкие города-крепости. Полагают, что Шарукань находился на берегу Северского Донца, местоположение Балина неизвестно. Салмакаты («Сторожевая крепость») упоминается Константином Багрянородным под названием Салмакатай.
— Да поболе… — усомнился Итларь. — Но всё равно, близко. А кто там сейчас сидит? Не старый ли Ченегрепа?
— Он! — кивнул Чюгай.
— Хм… А вернулся ли Ченегрепа с кышлага? [69] Зимует он у моря, а сюда обычно откочёвывает ближе к маю, когда всходит молодая трава…
— Ченегрепа, сын Белдуза, — мой дед! — гордо оповестил командующих Кулмей. — И в Салмакаты он возвращается, лишь только сходит снег. Тута айлаг его!
Итларь рот раскрыл, дабы определить место и значение молодого воина, но прикусил язык. Вместо отповеди он развернулся к Олегу и проговорил неторопливо:
69
Кышлаг — половецкие зимние пастбища. Летние — айлаг.
— Салмакаты печенежской была, прадеды наши отвоевали её у орды…
— Йазы-Цопон? — не удержался Олег.
— Не-е… — замотал головою Итларь. — Кара-Бей. Крепость такой же осталась, а прежних хозяёв перебили…
— Одного на развод оставили! — жизнерадостно поправил его Кулмей, по-прежнему невидимый в потёмках. — Байчу, сына Кухея! Эй, Байча! Спишь?
— Заснёшь с тобой… — ответил ворчливый голос. — Чего тебе?
— Ты у нас печенег?
— Я не у вас, я сам по себе печенег. Всё, можно спать дальше?