Шрифт:
На Проне тумены разделятся — Гуюк-хан, давний враг Батыя, отправится на приступ города Пронска. Мункэ, давний друг Бату-хана, пойдёт на Белгород, Шейбани поведёт своих к Ижеславцу. С ним отправится Сили Цяньбу, тангутский военачальник, умелый стратег и хороший тактик.
А остальное войско Батыево двинет вниз по Проне и выйдет прямо к Рязани. Его поведёт Субэдэй.
Вечером тысяча Бэрхэ-сэчена вышла к селу Добрый Сот, стоявшему на берегу Прони, — как раз в том месте, где находилась переправа по дороге из Пронска в Рязань.
Добрый Сот был окружён старым, давно не чиненным тыном из острённых, осмоленных брёвен, а мощные ворота на пудовых петлях навешаны были на резные столбы в обхват.
Олег поморщился недовольно — он чертовски устал, весь день проведя в седле, а теперь вместо ужина штурмуй это паршивое селище! Но тут ворота Доброго Сота дрогнули и пошли открываться. Несколько сробевших молодцев придержали тяжёлые створки, и навстречу монголам вышел староста в буром армяке, часто кланяясь и подлащиваясь. Мол, не в ответе мы за князя, князь сам по себе, а мы сами по себе.
— Милости просим, — проблеял староста, — не извольте гневаться.
Переваливаясь по-утиному, приблизился старый бородатый поп в лиловой ризе из грубой крашеной холстины с нашитыми жёлтыми крестами. Собрав пальцы щепотью, он осенил монголов крестным знамением.
Эльхутур забеспокоился и крикнул:
— Изай, что делает русский шаман?
— Отгоняет от нас злых мангусов, — нашёлся арбан.
Джагун-у-нойон успокоился и передал приказ тысяцкого: домов не жечь, селян особо не обижать. Воюют с непокорными, покорившимся даруют жизнь.
Сотни разъехались, выбирая себе места для ночлега. Хозяевам и впрямь не чинили обид, разве что выгоняли из домов — селяне торопливо забивались на гумна и в овины, [118] на сеновалы и в конюшни, торопливо крестясь — слава те, Господи, пронесло! Вживе остались!
Сельцо не выглядело богатым — приземистые избы были словно уплощены крышами из бересты и дёрна. Улиц не замечалось вовсе — плетни, огораживавшие дворы, пересекались как попало. На возвышенности поднимала луковку новая церквушка-«однодневка», когда-то в один день выстроенная всем миром.
118
Гумно — сарай для сжатого хлеба. Овин — постройка для сушки снопов.
— Ищем, что получше! — крикнул Изай, понукая коня. — Тут юртчи [119] нету!
— А вон! — показал Олег на крепкую избу, поставленную «глаголем», то бишь буквой «Г» в плане. — Вроде ничего с виду.
Арбан-у-нойон свистнул, подзывая десяток, и все поспешили к выбранной избе.
Дом нельзя было назвать богатым, но и нужды в нём тоже не терпели. За воротами открывался двор, как стеною окружённый мыльней, конюшней с сенницей, житницей, дровяником, а над высокой тесовой крышей поднималась верхница — надстроенный теремок, этакий мезонин.
119
Юртчи — своего рода квартирмейстер в монгольском войске, заведовал многим, в том числе жилищами.
Нукеры спешились, захлестнули чембуры вокруг коновязи, натаскали животным сена.
Олег, устроив своих коней, прошёл к крыльцу и поднялся по ступенькам в сени. Следом топали Изай и Джарчи.
В доме было натоплено — и тихо. Ни голосов, ни запахов особенных. Тянуло чем-то кислым, то ли квасом забродившим, то ли пропавшим тестом.
Почти всю горницу занимала громадная печь, в красном углу тускло отблёскивал иконостас. Весь свет шёл от пары светцов с горящими лучинами.
— А где все? — удивился Изай по-русски.
Будто в ответ скрипнули полати, [120] и забелело лицо.
— Я и есть все, — прокряхтел ширококостный крепкий старик с угрюмым взглядом из-под нависших на лоб волос. — Чего надоть?
— Мы у тебя переночуем, — сказал Олег.
— А я вроде никого не звал, — ответил старик, приглаживая растрёпанную бороду, — мне гостей не надь.
— А тебя никто не спрашивает, — отрезал Сухов. — Не звал он… Кто ещё в доме?
— Трандычиха подселилась с лета, годков ей поболе, чем мне, но бегаеть ишшо…
120
Полати — нары для сна между печью и стеной.
Олег обошёл всю избу и решил, что заночует в горенке — маленькой комнатке, отделённой от чердака бревенчатой перегородкой. Там было уютно — в окошке, заделанном бычьим пузырём, мутно расплывалось багровеющее небо, а от толстой трубы, обмазанной глиной, шло тепло. Почти весь пол укрывала медвежья шкура, снятая «ковром».
— Нормально, — решил Сухов и спустился вниз.
Трандычиха оказалась бойкой старушонкой — и хорошей стряпухой. Она мигом завела тесто из ржаной муки на житном квасе, не переставая болтать: