Шрифт:
— Догоним, — сказал Олег. — Да, саврасый?
Саврасый был согласен…
…О близости монгольского войска дали знать запахи — повеяло дымом, навозом, смрадом. Послышался гул, в который сливался перетоп множества копыт, скрип повозок, крики верблюдов. А потом Олег увидал впереди шевелящийся тёмный вал человеческого отлива — растянувшись на вёрсты, повторяя все изгибы русла, следовали тумены.
К Сухову тут же подскакали тургауды, судя по лицам и броням, не монголы и не куманы, не степняки вовсе. Скорее всего, мордвины, на которых князь рязанский войной ходил. Просто так ходил, на людей поохотиться. Да и Юрий Всеволодович походы на мордву учинял — чего ж не пограбить «по-соседски»?..
Не дожидаясь враждебных действий, Олег вытащил пайцзу и продемонстрировал её мордвинам.
— Отстал, — коротко сказал он.
Тургаудов ответ удовлетворил, а один даже признал Сухова.
— Ты — Хельгу, — сказал он, — идёшь с Изаем.
— Кстати, да. А ты кто? Не помню тебя.
— Я — Пуреш, — с достоинством представился тургауд, — сын Пургаса из Обран Оша. Мой отец был азором. [129]
— А-а… — припомнил Олег. — Русь Пургасова?
Пуреш величественно кивнул, гордо поглядывая на товарищей — слыхали, мол? Знает!
129
Азор — выборный вождь в племени арису (летописная эрьзя), подчинявшийся старейшинам.
Возвращались они вместе, а тут и Джарчи нарисовался.
— Ой-е! — заорал он. — Ты куда пропал?
— Меряне напали, подстрелили коня.
— Ва-вай! А ты?
— Мой враг мёртв.
— Ой-е! Знаешь, что вчера Изай говорил про тебя? Сейчас, вспомню… А! Он сказал так: «Беспомощные утки летают стаей, а орёл всегда один».
— Орёл, говоришь? Хорошо хоть не сова…
Джарчи жизнерадостно рассмеялся.
— Едем, Хельгу! Машфа [130] скоро!
130
Машфа — Москва (монг.).
Улыбаясь, Сухов поинтересовался:
— Слышь, Джарчи, а чему ты всё время радуешься?
Нукер оскалился.
— Радость в том, — сказал он, явно повторяя чьи-то слова, — чтобы пригнуть к земле врага, захватить всё, что у него есть, в том, чтобы сесть на его откормленного коня и превратить животы его любимых жён в постель для отдыха!
— Счастливый ты человек, Джарчи, — вздохнул Олег.
— А то! — хмыкнул нукер и завопил, не сдержав переполнявших его чувств: — На Машфу! Кху-кху-кху!
Глава 17,
в которой Олег не узнаёт Москву
«Машфа» не представляла особого интереса для Чингизидов, город сей не стоило даже отдавать воинам на поток и разграбление. Кого там было грабить? Чем набивать баксоны?
Москва являлась типичным захолустьем, бедной, зачуханной окраиной Владимиро-Суздальского княжества. Именно поэтому и шли к ней тумены — повторялась история с Онузой.
«Машфа» становилась пробным камнем для великого князя владимирского — как-то отреагирует Юрий свет Всеволодович на пришествие орды? Смирится ли? Или повторит ошибку вассала своего, Юрия Ингваревича Рязанского?
Были, конечно, договорённости с великим князем насчёт того, что монголы не явятся на его земли, но чего только не скажешь, лишь бы глупого врага успокоить…
Существовала и другая причина для наступления на Москву. Имелся короткий путь на Владимир-Залесский, он же Владимир-на-Клязьме — та самая «прямоезжая дорога», по которой дунул княжич Всеволод. Дорога представляла собой просеку с заставами по пути и для продвижения туменов не годилась — узка больно, да и что за интерес — не ехать, а пробиваться с боем, вырезая стражников и разбирая засеки? [131] Река же Москва до самого города доведёт, а после разорения оного тумены повернут к Владимиру, куда отправятся по льду Клязьмы. Вроде и крюк, а получается ближе. К тому же прямоезжая дорога через лес проходит, а по рекам сёла и деревни выстроились, где и нукерам еда сыщется, и лошадям корм.
131
Засека — оборонительное сооружение в виде рядов елей, поваленных не поперёк, а вдоль дороги, острыми сучьями против движения.
19 января 1238 года ордынцы вышли к «Машфе». Это был небольшой городишко, опоясанный деревянными стенами, затерянный среди соснового леса. Гораздо позже Москва обоснуется на семи холмах, а пока что ей и одного Боровицкого хватало с избытком.
Олег выехал на берег реки и только головою покачал. Типичная глубинка — полная безмятежность и ротозейство. Никто из москвичей не крепил оборону, ни одного воина не увидишь. Ворота распахнуты настежь, неторопливые лошадки волокут возы с хворостом, от реки поднимаются сани с большой бочкой воды, из которой торчит черпак. Бабы с коромыслами тащат полные деревянные ведра и неохотно уступают дорогу водовозу, а одна хозяйка и вовсе стирку затеяла — согнулась над прорубью и вальком колотит по мокрому белью.
Поодаль сгрудились маленькие баньки. То и дело дверцы их открывались, и наружу, в облаках пара, выскакивали голые мужики. С гоготом они сигали в прорубь и выскакивали обратно. Женщины окунались в соседней полынье, и всей разницы было, что не гогот стоял над нею, а визг и ойканье.
Субэдэй-багатур не стал дожидаться подхода всех туменов и послал на штурм одного Бурундая. Пронеслись над рекою гулкие удары в наккар, взвыли трубы, и раздалось призывное: «Хуррагш!»
Нукеры повалили с берега на лёд реки, и лишь теперь москвичи опамятовались — бабы бросали свои коромысла и спешили к воротам, одна лишь, то ли по глупости, то ли по жадности, неслась с полными вёдрами, переваливаясь на ходу и расплескивая воду. Прачка тоже кинулась к городу, на ходу выкручивая стираную рубаху, а те, кто затеял банный день, мчались босиком, накинув на себя армяк или шубу.