Кусочки головоломки никак не складывались. Расплывались, как дымок, и моя мама вдыхала его, в результате чего даже не могла увидеть собственную дочь. Это была я. Я стояла прямо перед ней, а она не видела меня.

– Сабина, – сказала она. – Я устала. Все проблемы только из-за тебя. Каждый раз ты оказываешься причиной чего-то ужасного. И я уж молчу про то, что ты сделала с моей машиной. Как думаешь, как я выгляжу в его глазах?

Снова ее муж. Настал этот момент, когда она практически нарисовала мелом на полу подвала линию, разделившую нас. Она назвала меня полным именем, именем из моего ученического и разрешения на работу, не Биной, как она обычно предпочитала меня называть, не Бин, дурацким именем, каким называла меня в детстве и которое использовала только наедине. Она прочертила линию между нами. И осталась по ту сторону от нее. С ними.

– Считай это перерывом, – сказала она. – Побудешь отдельно от девочек некоторое время. Не ходи сегодня на вечеринку. Не трогай их. Тебе будет хорошо у Алисии и Андреа. Ты их знаешь – познакомилась тогда в церкви, помнишь? Они хорошие и великодушные. Заберут тебя завтра утром до того, как встанут твои сестры. Ты услышала, что я сказала насчет вечеринки?

Церковь – конек ее мужа, не ее. Упомянутые люди – не более чем абстрактные лица. Она знала, что я их не вспомню. У меня остался чемодан – хотя я не понимала почему, но это стало последней каплей. Что бы я ни сказала, она все равно не поверила бы. От такого хотелось кататься в одежде по полу. Расчистить это место и ощутить щекой самый низ подвала, самое холодное место в этом доме. Плитку, а под ней бассейн цемента. Возможно, я бы целый месяц не поднималась.

Но мне надо было попасть на вечеринку в лесу. Очистить мое имя.

Когда она ушла из подвала, в голове сформировался план – лихо закрученный. А еще с ногами. Я представила себе, как найду своих сестер и их друзей в лесу, где они всегда собирались на вечеринки, найду их… и что? Представила поток оскорблений, грубых стычек, обрывков правды. Как они признаются перед всеми и с позором поедут через весь город, чтобы признаться моей маме. Мы такие лгуньи. Мы сделаны из лжи. Мы солгали. Мне не терпелось, чтобы она услышала от них эти слова.

Но этого недостаточно. Ей надо пожалеть о том, что она сделала. Я представила себе, как вернусь домой, чтобы собраться. Увидела, как мои руки ловко и аккуратно собирают всю наличность. Из сумок и ящиков с нижним бельем девочек наберется прилично, но я еще изыму, что смогу, из кошелька ее мужа, спрятанного в заднем кармане его рабочих слаксов, которые висели на спинке стула в спальне. Они профинансируют мою поездку, хоть и не добровольно. Мама придет в шок, а я отправлюсь в путь прежде, чем она куда-то отошлет меня. Знать, когда уйти – этому тоже она меня научила, потому что у нее это получалось паршиво.

Мама любила говорить, что худшая ошибка может привести к лучшему в жизни, что иной раз посмотришь и увидишь: ты нашла счастье в том, что чуть тебя не сломило.

Я предположила, она имела в виду меня и обстоятельства, связанные с моим появлением. Она не говорила, что я влетела в ее окно, словно кинутый кирпич. Не говорила, что, если бы я не родилась или она раньше ушла от моего отца, могла бы быть совершенно другим человеком – гораздо лучшим, более счастливым и реализовавшимся. Я лишь знала, что до рождения меня и свадьбы с ним она собиралась стать актрисой. Надеялась стать одним из ослепительных лиц – с неестественным свечением, серебристым и мягким, с ослепительно белыми зубами – на экране.

После окончания старшей школы она переехала в город в погоне за мечтой – стать знаменитой, быть кем-то. Она рассказывала, что уже подобралась очень близко к своей мечте, но ей пришлось отстраниться. Эта сказка на ночь, в которой на фоне города разворачивались события, привела меня к самым потрясающим фантазиям. Часть этой истории, роскошный кусочек в самом центре, была посвящена лету, когда она рассталась со своим парнем и переехала в пансион, в котором смогла снять комнату. Лету, когда она почти получила желаемое, прижимаясь лицом к стеклу, заглядывая внутрь. А потом новость обо мне, и вот она – напуганная, еще и двадцати нет.

Сказка заканчивается так: она стоит у окна на четвертом этаже пансиона для молодых девушек, где арендует комнату, выходящую на улицу, ее согревает свет миллиона других окон. Ее ноги, ступни полностью, болят после танцев. На этой неделе ее волосы бордового цвета. Они распущены, резинка потерялась, локоны на свободе. Съемка авторского фильма с ее участием закончилась, и этим вечером состоялась вечеринка в честь окончания съемок: они праздновали на сэкономленные деньги из мизерного бюджета. «Не уходи! Не уходи! – говорили они. – Ты все еще наша звезда! Останься». Но она должна была идти. Комендантский час. Исполнительный продюсер вызвал ей такси. Теперь она стоит у окна вся во власти так недавно пережитого, помнит каждый момент, ноги горят.

И тут слышит его.

Он ее нашел. Он на улице. Стучит по воротам, выкрикивает ее настоящее имя, не то, которое вскоре напишут в титрах, а из документов школы в Гудзонской долине в часах и жизнях отсюда. Если бы она осталась на вечеринке, они бы разминулись. Но она здесь, у окна, а он, мой отец, который пока не знал про меня, у ворот.

Здесь сказка обрывалась. Видимо, ее настоящее имя, произнесенное на темной улице города, все испортило и окрасило картинку в черный. Дальше она ничего мне не рассказывала, словно время остановилось, когда она тем июльским вечером почти двадцать лет назад спустилась к нему.