Мы развелись с Мэттом, и я считала, что этот решительный шаг поможет нам с детьми прийти в себя. Но и месяцы спустя моя старшая дочь, семнадцатилетняя Хоуп, все еще спала на полу у двери, чутко прислушиваясь. Она полностью соответствует стереотипам о старших детях. Хоуп видела больше других и всегда старалась защитить меня и младших детей. Она потрясающе красива, у нее изящный нос и длинные темные волосы. Ей бы еще 25–30 сантиметров роста к ее 158 сантиметрам, и она бы могла стать моделью, но внутри себя она выше многих из нас. Хоуп от природы рассудительна, организованна, целеустремленна. Но в какой-то момент она ожесточилась. Был ли это один из ее двенадцати шагов? Или это стадия горя, а не восстановления? Правда, мы пытались исцелиться от дюжины травм зараз, так что имели право на любые эмоции. И пусть гнев Хоуп порой заставлял ее бросаться жестокими словами, лучше так, чем если бы она молчала.

Пятнадцатилетний Дрю носил оружейную гильзу в кармане и потаенный гнев в душе, и ему не хватало уверенности, чтобы чем-то из этого воспользоваться. Он больше всех молчал, и меня это ранило. Я видела, что в глубине его что-то кипит, пусть другие и не замечают. Он вымахал почти метр восемьдесят ростом и отпустил каштановые кудри, хотя раньше коротко подстригал волосы. Он был дьявольски хорош собой, но, чтобы использовать эту суперсилу, ему тоже не хватало уверенности. Мне он казался копией меня, только оптимизм в его крови был слабее. Получилась тревожная комбинация: в тишине не раздавался голосок, который бы мог его подбодрить. Он строил вокруг себя стену, и у меня оставалось очень мало времени, чтобы пробиться через нее.

Джада и Роман были самыми младшими, и могло даже показаться, что их не задело. Но в своем блокноте со стихами шестиклассница Джада рисовала слишком много радуг и солнечных лучей, писала слишком много всего оптимистичного при такой-то мрачной правде жизни. Возможно, мою эльфийскую девочку будет тяжелее всего исцелить. Я передала ей свой оптимизм в полной мере, словно наследственную болезнь.

Роман был маленьким, худеньким и запуганным и, как всякий двухлетний запуганный ребенок, нуждался в постоянном внимании и объятиях.

Эти четверо прекрасных зеленоглазых детей были для меня всем миром. Стремясь подарить им идеальную жизнь, я слишком большим значением наделяла отцовскую фигуру. Но сейчас я хваталась за последнюю соломинку. У меня была хорошая должность старшего системного аналитика, и я усердно работала над тем, чтобы стать писательницей. Тем не менее я не могла позволить себе тот большой дом, в котором мы жили, к тому же еще один мужчина повесил на меня свои долги. Наши финансы пели романсы, и заначки на дне коробки с тампонами надолго бы нам не хватило.

Нам оставалось только продать дом. Я говорила себе, что это к лучшему, пусть он и обошелся нам очень дорого. Мы все равно не чувствовали себя в нем как дома, и старшим детям было тут страшно. Возможно, им всегда было страшно, и я только воображала, что мое молчание их защищает их от правды. Проклятый оптимизм.

Как-то после заката холодной ноябрьской ночью я услышала громкий шепот Хоуп со второго этажа:

– Клянусь, я иногда вижу его. Он стоит в тени или смотрит ночью в кухонное окно.

– Кого? – фальшиво спросила я, и, прежде чем я успела извиниться, Дрю с топотом рванул наверх и хлопнул дверью своей комнаты. Я так долго притворялась, что часто забывала, как быть честной.

Хоуп закатила глаза, как это прекрасно умеют все семнадцатилетние девчонки.

– Кто там? – спросила Джада, которая выбежала вслед за Хоуп. Ее глаза сверкали, а с волос, завернутых в полотенце, капала вода на ночнушку, дырявую футболку с Гамби [3] , которую я носила в средней школе и к которой девочка очень привязалась.

Я сердито уставилась на Хоуп, и она подняла руки, сдаваясь. Она не знала, что Джада уже вышла из душа.

– Мы говорили о курьере, – сказала я, привычно возвращаясь в шкуру притворщицы.

Джада, самый пугливый ребенок, которого я знаю, уже забыла, о чем речь. Она захихикала, обнаружив, что, пока она отцепляла правую руку Романа от уха Херши, он успел вцепиться в собаку левой. Схватка почти не нарушила сон лабрадора. Мы теперь разрешали собаке спать в гостиной, дружно согласившись, что ее нужно обезопасить от рыскающего в округе койота, вой которого мы слышали в лесу.

В эти годы мы боялись не только Мэтта. Мэтт был самым жестоким, но достаточно разумным, чтобы понимать, что я набралась храбрости и купила револьвер. Несмотря на все страшные ночи, когда он сжимал руки на моем горле, в моей памяти он уже стал маленьким и жалким человечком. Человеком, которого видела или вообразила Хоуп за окном, был мужчина, от которого мы ушли до Мэтта. Его звали Адам. Он преследовал нас, потому что двинулся рассудком и уже ничего не боялся. Когда-то он был вменяем. Он даже был гением. Но между гениальностью и помешательством грань действительно тонка, и он давным-давно ее перешел.