Рианн помолчала немного, потом ответила с неохотой:

— Все в посёлке так думали… почему-то… Эти пять лет… Это ваши… Мне было двенадцать, когда ваши пришли… Они зашли в наш дом и нашли меня… Мама вмешалась… На мне только платье успели порвать… Я убежала, а маму убили… Все тогда подумали, что ваши… что они…

— Что тебя изнасиловали? — он сам помог ей найти слова. Она ещё ниже опустила голову. — Постой, но ведь Крикс продавал мне тебя и говорил, что ты ещё девушка, что ты невинна, почему? Ты же девственна… была…

Рианн пожала плечами.

— Наверное, хотел обмануть вас. Все в посёлке знали, что я порченная римлянами, и никто бы никогда не взял меня в жёны… Все презирали меня… И думаю, что никто не удивился, что Крикс поступил со мной так…

Марк молча обдумывал услышанное.

— Пять лет… Я помню ваш посёлок, я был там тогда… Это была карательная экспедиция, — он не знал, как сказать эти слова по-свенски, и заменил их латинскими, но вряд ли девчонке это было важно. — Ваши подняли бунт, несколько племён поднялись тогда. И мы подавляли их, применяли террор… Но я не помню тебя… В твоём доме меня не было… Я был при главном центурионе, мне нельзя было отлучаться… Да там много, что было. Всё разве упомнишь? Я тогда был самым младшим центурионом, от меня мало, что зависело… Да если бы и зависело. Террор есть террор. Мало кого что-то останавливает… Особенно в таких случаях.

Они помолчали, Рианн толкнулась с его ноги.

— Пустите… пожалуйста…

Он разжал руки и отпустил её. Девушка ушла из кухни, и скоро стало слышно, что заработал ткацкий станок. Этот станок достался ему от прежних хозяев, два года он стоял в углу и пылился, а девчонка только-только появилась, с первого же дня заставила его работать. Продала какие-то свои безделушки, то ли браслеты, то ли ещё что-то, купила нитки и теперь, вот, работает. И зачем ей это? Не хочется без дела сидеть?

Значит, вот как всё у неё обернулось. Как можно было продать своего соплеменника за долги? Глупости какие-то. Хотя-я, что уж там греха таить, сплошь и рядом и в Риме такое же на каждом шагу, особенно среди бедноты этой. То детей за долги отдают, то сами себя продают… А это вообще дикари, варвары, что от них ждать другого?

Но Крикс его обманул, он пытался продать ему подпорченную девку, назвав её девушкой, и запросил безбожно, хотел заработать побольше, проклятый торгаш, мать родную продал бы, если бы, кто купил. Я ещё поговорю с тобой при встрече, ты часто сюда наведываешься за вином и за другой ерундой. Хотел обмануть и сам же купился на обмане. Девчонка-то и правда оказалась девственницей, так что ты, старый лис, ещё и прогадал. Мог бы толкнуть её в хороший притон, она стоила бы дороже в два раза…

Уроды вы все… Мог бы какой-нибудь парень и жениться на ней, она бы сейчас была бы женой и хозяйкой, рожала бы своему мужу-германцу сыновей, была бы свободной, а так…

Варвары, они и есть варвары.

Он потянулся, напрягая мышцы груди, спины, плеч. Приятная усталость наполняла тело. А, какая ему, собственно, разница, что у них там за дела, у этих свенов? Хотят продавать друг друга, пусть продают, меньше убивать их потом придётся, этих дикарей. Если уж они друг друга не жалеют, почему их должны жалеть другие? Дикари, они и есть дикари. Варвары, одним словом.

Центурион допил вино и вернулся в главную комнату. Было сумеречно, надо было зажигать вторую лампу, но свенка продолжала работать при свете одной. Марк сел на своё ложе, прижавшись спиной к стене, пяткой упёрся в край и поверх колена согнутой ноги следил за рабыней. Думал.

— Ты хотела бы вернуться к своим?

Рианн молча продёрнула уток и ответила:

— Меня не примут… теперь не примут… В жёны меня никто не возьмёт, одна я не проживу, и землю мне никто не даст…

— А если найдутся твои родственники, и они примут тебя? Ты вернёшься? Ты вообще хочешь вернуться?

— Все мои родственники погибли пять лет назад после прихода ваших… У меня остался только отец… Вернуться? Вернуться, это значит, всё равно остаться рабыней, только теперь у своих… Какая разница? — Она вздохнула, продёргивая нить.

— Значит, я могу быть спокоен, что ты не постараешься убежать? Бежать-то тебе некуда, так? — Она перестала ткать и обернулась к нему, а он поднял брови вопросительно, глядя ей в лицо. — Ты знаешь, как у нас наказывают рабов при побегах? Их распинают на кресте, как преступников, или забивают насмерть. Всё зависит от меня, я же твой хозяин…

Она отвернулась, но уже не ткала, сидела, опустив голову и положив раскрытые ладони на раму станка. Центурион медленно улыбнулся. Пусть подумает над этим.

— Уже поздно, ложись спать, — приказал тоном, не терпящим возражений, и свенка подчинилась, ушла к себе, в маленький закуток у двери. Это была комнатка Вила, она же стала и её комнатой. Там места-то было только на узкое ложе и стул. Ей хватит.

Сам лёг и слушал, что делает она. Эти две ночи он не ночевал дома, теперь было непривычно, что рядом кто-то есть живой. Месяц жил без Вила, отвык, что рядом кто-то дышит. Слышно было, что девчонка шептала что-то, наверное, молилась, звенела там своими браслетами, сейчас, наверное, сняла своё платье.