Шрифт:
Пристальный взгляд, магический глаз. Поскольку двойник-антипод есть предстоящий герою мир в его совокупности и мир-личность, смотрящий на героя, ему свойствен пристальный взгляд (таков, например, взгляд Рогожина, который ощущает на себе князь Мышкин в «Идиоте» Достоевского). Есть только герой и противостоящий ему мир, больше ничего нет. Герой, подобно Нарциссу, смотрится в воду – и видит встречный взгляд двойника-антипода. Однако, поскольку он встречает взгляд двойника, подчас это взгляд только одним глазом. Глаза – тоже двойники. Причем двойники-антиподы. Поэтому двойник часто либо слеп на один глаз, либо подмигивает, либо имеет разноцветные глаза (как, например, Воланд в «Мастере и Маргарите» Булгакова).
Отсутствие головы, слепота. Одноглазый (или подмигивающий) мир смотрит на героя. Мир – личность. Однако все же не человек (хотя может представать в человеческом и зверином облике). Отсюда возникает образ мира-личности, смотрящего на героя, видящего героя, но при этом лишенного либо головы, либо глаз. Таков, например, образ многоочитого тела (Аргус). (Аргус, кстати сказать, часто упоминается в «Одиссее».) Другой вариант – мир-личность предстает как голова без тела (например, богатырская голова в «Руслане и Людмиле» Пушкина). С одной стороны, как и в случае мира-туловища, произошло отрубание головы (и голова стала синонимом зрячего туловища), с другой стороны, подчеркивается особая зрячесть, особая пристальность взгляда (голова как квинтэссенция зрения). Иными словами, Полифем ослепляется потому, что он – гора, а у горы не может быть глаза.
Тут еще стоит заметить, что в процессе обряда инициации человек утрачивает свою прежнюю идентичность, свое имя. После обряда, например, надевали на голову бычий пузырь и изображали потерю памяти, а то и просто безумие. Например, в сказках. Вот как это описывает В. Я. Пропп в книге «Исторические корни волшебной сказки»:
«Плешивые и покрытые чехлом.
С мотивом неузнанного прибытия часто связан мотив покрытой или, наоборот, непокрытой, безволосой головы. Уже в приведенном примере мы видели: “а свое лицо закрой, не кажи”. Герой часто надевает на голову какой-нибудь пузырь, или кишку, или тряпку. “Тогда выбрал требушину, взял кишки, вымыл как следует, надел на голову – образовалась шляпа у нево, а кишками руки оммотал”. Или: “Иван купеческий сын отпустил коня на волю, нарядился в бычью шкуру, на голову пузырь надел и пошел на взморье”. “Купила она три кожи воловьих. Сработал он себе кожан, так что человек и не видно, и хвост пришил сажени в две”.
Мы видим, что герой в этих случаях почему-то прячет свои волосы, прячет голову.
Этот мотив покрытой головы странным образом часто связан со своей противоположностью – с мотивом открытой, плешивой, лысой головы. Часто этот мотив связан с “Незнайкой”. “Пошел на бойню, где бьют скот, взял пузырь, надел его на голову. Пришел к царю за милостыней. Царь и спрашивает: «Как тебя зовут?» – «Плешь!» – «По отечеству? – «Плешавница!» – «А откуда родом?» – «Я прохожий, сам не знаю откуда»”. Здесь герой, покрывший голову, называет себя плешивым. По-видимому, кишки или пузырь должны скрыть волосы, вызвать впечатление плешивости».
Здесь мы видим как трансформацию головы, так и утрату идентичности. Человек перешел в предстоящий ему мир, стал этим миром, слился со звериным двойником.
Одиссей на вопрос людоеда о его имени отвечает, что его зовут Никто. И это по сути то же самое, что ослепление циклопа.
Жертвенный нож (топор, копье…). Поскольку в центре обряда инициации находится жертвоприношение, мы замечаем и орудие этого жертвоприношения. Между героем и его звериным двойником мы видим жертвенный нож (или его аналог). В нашей истории это кол, которым Одиссей выкалывает циклопу его единственный глаз. Надо сказать, что жертвенный нож – не только орудие убийства, но и соединительное устройство, мост между героем и его двойником-антиподом (сохранились архаические изображения богов в виде двух палок, соединенных третьей). Не случайно кол, которым Одиссей выкалывает глаз циклопу, взят у циклопа же, принадлежит циклопу:
Я ж, в заключенье оставленный, начал выдумывать средство,Как бы врагу отомстить, и молил о защите Палладу.Вот что, размыслив, нашел наконец я удобным и верным:В козьей закуте стояла дубина циклопова, свежийСтвол им обрубленной маслины дикой; его он, очистив,Сохнуть поставил в закуту, чтоб после гулять с ним; подобенНам показался он мачте, какая на многовесельном,С грузом товаров моря обтекающем судне бывает;Был он, конечно, как мачта длиной, толщиною и весом.Взявши тот ствол и мечом от него отрубивши три локтя,Выгладить чисто отрубок велел я товарищам; скороВыглажен был он; своею рукою его заострил я;После, обжегши на угольях острый конец, мы поспешноКол, приготовленный к делу, зарыли в навозе, которыйКучей огромной набросан был в смрадной пещере циклопа.Кончив, своих пригласил я сопутников жеребий кинуть,Кто между ними колом обожженным поможет пронзить мнеГлаз людоеду, как скоро глубокому сну он предастся.Более того, кол здесь – ствол дерева (а не просто ветка). И кол – мачта корабля. Иными словами, кол – Мировое древо.
Кружение и падение, огонь и вода. Когда герой видит своего двойника-антипода, у него кружится голова (я -> двойник -> я -> двойник…) Он падает вниз (погружаясь в мир – как бы спускаясь по пищеводу мифического зверя [4] ). Обряд передает это падение-погружение различными способами. Один из них особенно выразителен: подросток должен был броситься с дерева вниз (с привязанной к ветке ногой). Кружение передается в обряде как различными круговыми передвижениями подростков (например, хороводом), так и круглыми предметами (например, венками).
4
Сравните с падением Гайаваты внутрь Мише-Намы:
Как бревно по водопаду,По широким черным волнам,Как в глубокую пещеру,Соскользнула в пасть пирога.Кружение и падение обычно сопровождаются образами двух стихий – огня и воды соответственно. Кружение – огонь, падение – вода.
В конце рассказа Гофмана «Песочный человек» (1817) главный герой Натанаэль идет на прогулку с невестой Кларой и ее братом Лотаром, поднимается с невестой на башню – и замечает своего страшного двойника-антипода. Это Коппелиус, он же Коппола:
«Совершили кое-какие покупки; высокая башня ратуши бросала на рынок исполинскую тень.
– Вот что, – сказала Клара, – а не подняться ли нам наверх, чтобы еще раз поглядеть на окрестные горы?
Сказано – сделано. Оба, Натанаэль и Клара, взошли на башню, мать со служанкой отправились домой, а Лотар, не большой охотник лазать по лестницам, решил подождать их внизу. И вот влюбленные рука об руку стояли на верхней галерее башни, блуждая взорами в подернутых дымкою лесах, позади которых, как исполинские города, высились голубые горы.
– Посмотри, какой странный маленький серый куст, он словно движется прямо на нас, – сказала Клара.
Натанаэль машинально опустил руку в карман; он нашел подзорную трубку Копполы, поглядел в сторону… Перед ним была Клара! И вот кровь забилась и закипела в его жилах – весь помертвев, он устремил на Клару неподвижный взор, но тотчас огненный поток, кипя и рассыпая пламенные брызги, залил его вращающиеся глаза; он ужасающе взревел, словно затравленный зверь, потом высоко подскочил и, перебивая себя отвратительным смехом, пронзительно закричал: “Куколка, куколка, кружись! Куколка, кружись, кружись!” – с неистовой силой схватил Клару и хотел сбросить ее вниз, но Клара в отчаянии и в смертельном страхе крепко вцепилась в перила. Лотар услышал неистовство безумного, услышал истошный вопль Клары; ужасное предчувствие объяло его, опрометью бросился он наверх; дверь на вторую галерею была заперта; все громче и громче становились отчаянные вопли Клары. В беспамятстве от страха и ярости Лотар изо всех сил толкнул дверь, так что она распахнулась. Крики Клары становились все глуше: “На помощь! спасите, спасите…” – голос ее замирал. “Она погибла – ее умертвил исступленный безумец!” – кричал Лотар. Дверь на верхнюю галерею также была заперта. Отчаяние придало ему силу неимоверную. Он сшиб дверь с петель. Боже праведный! Клара билась в объятиях безумца, перекинувшего ее за перила. Только одной рукой цеплялась она за железный столбик галереи. С быстротою молнии схватил Лотар сестру, притянул к себе и в то же мгновенье ударил беснующегося Натанаэля кулаком в лицо, так что тот отпрянул, выпустив из рук свою жертву.
Лотар сбежал вниз, неся на руках бесчувственную Клару. Она была спасена. И вот Натанаэль стал метаться по галерее, скакать и кричать: “Огненный круг, крутись, крутись! Огненный круг, крутись, крутись!” На его дикие вопли стал сбегаться народ; в толпе маячила долговязая фигура адвоката Коппелиуса, который только что воротился в город и сразу же пришел на рынок. Собирались взойти на башню, чтобы связать безумного, но Коппелиус сказал со смехом: “Ха-ха, – повремените малость, он спустится сам”, – и стал глядеть вместе со всеми. Внезапно Натанаэль стал недвижим, словно оцепенев, перевесился вниз, завидел Коппелиуса и с пронзительным воплем:
“А… Глаза! Хорош глаза!..” – прыгнул через перила.
Когда Натанаэль с размозженной головой упал на мостовую, – Коппелиус исчез в толпе».
Обратите внимание на охватившее студента безумие. И превращение его в зверя («он ужасающе взревел, словно затравленный зверь»). Во время обряда инициации старались достичь состояния «измененного сознания» – как с помощью испытаний-пыток (делали надрезы, жгли огнем – что, конечно, было не только испытанием, но и символическим расчленением в теле мифического зверя и символическим погружением в огненную стихию), так и с помощью наркотических средств (в нашей истории: «Стало шуметь огневое вино в голове людоеда»). И, кстати сказать, временно ослепляли (например, сажали в темную яму или неожиданно залепляли глаза горячей кашей). Тут опять мы видим не просто тяжелое испытание, но и его символический смысл.