— Возможно, доктор Хуберт, вы правы насчет мега-корпораций, но окно Овертона — это логичное объяснение тому, что в обществе расползаются всякие пакости.

— О, комиссар! Как поэтично! В обществе расползаются всякие пакости. Какие же?

— Такие пакости, о которых раньше нельзя было даже упоминать! Но вот кто-то, у кого имеется интерес, нарушает это табу и вытаскивает пакость на публичное обсуждение. Именно тут начинается окно Овертона. Немыслимое превращается в радикальное и, по принципу моды на экзотику, становится для многих приемлемым…

Тут Тарен остановился. Только что произнесенное им краткое объяснение принципа окна Овертона, ранее казавшееся последовательным и логичным, вдруг предстало, как бессмысленное и убогое. Собственно, о каких табу идет речь? Типичные примеры при объяснениях теории окна Овертона: гомосексуализм и порнография. Действительно, в пуританском обществе начала XX века было немыслимо публичное обсуждение таких вещей. Но в 1960-х они утратили табуированность. А в 1980-х Ларри Флинт выиграл в верховном суде США право своего журнала публиковать извращенное порно. Вот так перевод вещи из табуированной в открыто обсуждаемую сделал эту вещь модной, а в дальнейшем — легальной. В ходе морального ренессанса 2010-х удалось запретить лишь некоторые виды порно, а гомосексуализм остался легальным. Так, с применением окна Овентона, делается бизнес на человеческих пороках…

В разговоре с другим собеседником Поль привел бы эти примеры, однако с доктором Хубертом он воздержался, поняв, что ответом станет в лучшем случае «аргумент Ларри Флинта». Этот аргумент прозвучал на суде в 1983-м: «Что более непристойно: секс или война?». А возможно, доктор Хуберт ответит еще более хлестко — и выстроенная схема аналитиков RCR, базирующаяся на окне Овертона, покажется лепетом идиота…

Между тем, гуру покрутил в пальцах рюмку с бренди и спросил:

— Почему у вас все пакости состоят из эпитетов? Немыслимое что? Радикальное что?

— Конечно, — произнес Поль, — если я приведу что-то из расхожих примеров, вы станете иронизировать. Но ведь есть вещи такого рода, которые вам тоже не нравятся.

— Мне многое не нравится, — ответил Ян. — Но я убежден, что обсуждаемо все. Табу на обсуждение даже самой отвратительной вещи заведомо хуже, чем эта вещь. Так что, комиссар, удобнее будет, если вы назовете ту вещь, ради которой, якобы, в моем эссе открывается это сказочное окно, приписываемое Овертону.

— Аргонавтинг! — брякнул Поль Тарен.

— Что ж, давайте поговорим об этом, — легко согласился Ян Хуберт

Интермедия. Размышления комиссара RCR о субкультуре арго и ксианзане

О таких вещах (о таких субкультурах) обычно говорят: «это началось с…». Например, движение хиппи началось с Вьетнамской войны или раньше, с популяризации LCD. А некоторые считают, что с Карибского кризиса: знание, что несколько водородных бомб способны за час стереть человеческую цивилизацию с лица Земли, стало достаточным, чтобы усомниться в ценностях, на которых якобы построена эта цивилизация. Кто-то считает, что движение хиппи началось с взлета НТР, пик которой пришелся на тот же период, так что казалось, материальное изобилие при минимальных трудозатратах — вот, практически тут. Кто-то считает, что движение хиппи началось с Лета Любви 1967-го (невиданного фестиваля человеческой свободы в Сан-Франциско, Калифорния). Хотя здравый смысл подсказывает, что Лето Любви стало уже следствием, а не причиной…

О том, с чего началась субкультура аргонавтинга (коротко арго), тоже можно строить версии. Например, что она началась со Второй Волны Великой Рецессии, когда стала очевидна неспособность правительств выйти из системного кризиса. По крайней мере, именно тогда в Америке возникла мода на оверлэндинг — многолетнее путешествие на автотрейлере по ненаселенной местности. «Способ исчезнуть и начать жить» — так это называют сами оверлендеры. Аргонавтинг — это радикальнее. В путешествие уходят по океану. «Чтоб континент не видеть» — так это называют сами аргонавты. Допустим, Великая Рецессия — это мотив для оверлэндинга, а затем для аргонавтинга. Отсутствие привлекательных перспектив в обществе создает мотив к бегству в другое общество. Если отсутствие перспектив — глобальное, то создается мотив к бегству из общества в условное никуда. В пустыню. В джунгли. В океан. Но для бегства в никуда мало лишь мотива. Нужна еще практическая возможность. В практическом смысле субкультура арго началась с робоцманов и генлабов.

Робоцман — логичное развитие яхтенных автопилотов. На любительской яхте (где, как правило, у экипажа мало морских навыков) функции бортового компьютера все более расширялись: от просто удержания курса до контроля всех яхтенных систем, включая живучесть яхты и жизнеобеспечение экипажа. Робоцман — не вахтенный рулевой (как в случае автопилота), а капитан, штурман, завхоз, медик, ремонтник и инструктор. Под управлением робоцмана — все бортовые системы яхты и даже экипаж. Только в таком варианте открытое море стало доступно любителям аргонавтинга. Генлабы — настольные домашние лаборатории типа «сделай сам» для синтеза генных модификаторов. Эти лаборатории (помещающиеся на столе) делаются нелегально или полулегально. Затем они как-то продаются через интернет. В комплект генлаб входит инструкция пользователя и файл — управляющее приложение для ноутбука.

Вообще генетические модификаторы — логичное развитие адаптивной фармакологии, сопровождавшей экзотический туризм с момента возникновения такового. Туристам-европейцам, отправлявшимся в джунгли, в высокогорье или в тропические моря, была жизненно необходима внутренняя защита организма. Сначала это делалось методами комплексной вакцинации, приемом витаминов и защитными кремами для кожи. Но со временем все больше проявлялась слабость этих методов. Туристический рынок желал универсального решения, дающего туристу уровень адаптации, как у аборигенов места посещения. Турист хотел получить таблетку иммунитета к экзотической среде, турист соглашался платить за это — и турист получил приблизительно то, что хотел.