«А, доктор! – приветливо поздоровался, появившийся в дверях Шнауцер. – Как дела? Мне надо с вами посоветоваться! Силке, принеси кофе! Как вы оцениваете ситуацию, и как избавиться от Оттена и этого Совета? Эта зараза мне не даёт покоя, ведь эти профсоюзы будут нос совать во все дела, в том числе и финансовые! Как вы думаете? Мне доложили, что он – Оттен наркотики принимает, а я думаю, что он ещё и сумасшедший, видели, как у него руки трясутся! А что, если его на психиатрическую экспертизу направить! А ну-ка, позвоню нашему юристу: «Здравствуй, Адольф! Рад тебя слышать! Слушай, Адольф, есть у меня здесь один! Помнишь, я тебе рассказывал – один врач? У меня подозрения, что он ненормальный, и в таком случае он не имеет права проводить психотерапию! Можем мы его на психиатрическую экспертизу направить? Да, да! Нет?! Почему?! Незаконно! Ну, как же, а что можно?! Да! Нет?! Ну ладно, спасибо, я тебе позже позвоню, придумай что-нибудь! Говно он! – бросил Шнауцер, положив трубку. – Трус! У него всё нельзя! Зачем я только ему деньги плачу! Силке, знаешь, что я придумал! – объявил ей Шнауцер, когда она на подносе кофе принесла. – Будете, доктор? Вам с молоком или без? Так вот, Силке! Если главный врач это всё затеял, пусть он и расхлёбывает и убирает это говно – Оттена и всех остальных, если сам хочет работать! Или я его самого уберу! А, Силке, как идея?!». «Его надо, так или иначе, убрать!» – бросила Силке. – «Да, Силке, но раньше их – его руками! А, доктор, как идея?! Силке, подготовь-ка приказ о том, что главный врач больше не является экономическим директором фирмы, и я это тут же сейчас, объявлю на собрании! Силке, собери-ка всех, нанесём ему первый удар и посмотрим, как он будет выглядеть при этом!».

«Друзья и коллеги! – начал торжественно и взволнованно, напряжённым голосом – Шнауцер. – Друзья, я вас всех собрал здесь, чтобы сказать, я вас всех глубоко уважаю и ценю и очень рад, что вы решили мне помочь – организовать этот Совет, который, я уверен, поможет мне решить многие проблемы!». При этих словах, все удивлённо переглянулись, а Оттен заулыбался, как бы говоря: «Ну, я вам говорил, что всё будет хорошо, и мы победим!». «Да, да, доктор Оттен! – заметил это Шнауцер. – Я глубоко рад, что всё это произошло и буду рад, если вы мне и нам всем поможете! Но хочу предупредить – Совета мало! Главное нам всем надо работать! На нас ложится теперь еще большая ответственность за нашу клинику! Надо тяжело работать, трудиться теперь в несколько раз больше и трудом своим доказать преданность общему делу! Если мы хотим вытянуть клинику, а положение, должен сказать, у нас критическое, денег, прямо вам скажу, нет и клиника на грани банкротства, закрытия! Да, скажу вам честно! Сегодня моя сестра мне сказала: – Хватит, больше мы не имеем права швырять деньги на ветер! Мы не должны на старости лет остаться нищими и швырять деньгами на игры неблагодарных работников – паразитов! Они будут говно творить, бездельничать, и на наши деньги заниматься безобразием! – Друзья, я тяжело эти деньги заработал: потом, кровью, здоровьем, и не хочу нищим умереть! Давайте вместе спасать клинику – наш дом, наш хлеб, наше рабочее место! Давайте работать, тяжело и много работать! И вот мой первый шаг по оздоровлению клиники её финансового бремени! Друзья, с сегодняшнего дня я вам всем объявляю, что главный врач, доктор Зауэр, больше не является экономическим директором! Я его сместил, дорогие друзья!». Все посмотрели на «смещённого», а он весь кисло сморщился, как будто проглотил горькую пилюлю и загрыз её при этом ещё и лимоном. «За что! – выкрикнул Оттен. – Он-то здесь причём?! И вы не имеете права теперь без Совета! У нас теперь есть Совет, который решает все вопросы по увольнению!». «Нет, доктор Оттен, пока я свои деньги вкладываю – я всё решаю! Я могу и, скорее всего, вообще закрою клинику! А ты, Оттен, работай тяжело, если хочешь, чтобы клиника не закрылась, иначе я такое говно, как ты, терпеть не буду! Я знаю, и вот сейчас и Ковачич подтвердит! Ты ему сказал, что клинику разрушишь!». – «Я не говорил, вы врёте!». «А, Ковачич?!» – обратился Шнауцер к сидящему в первом ряду в синем комбинезоне, со шлейками на плечах, как у Карлсона на крыше, только тощему, Ковачичу. Ковачич насупился и молчал: «Говори, говори, не бойся!» – подбадривал его Шнауцер. «Ничего он не говорил», – выдавил из себя Ковачич и выскочил их зала. «Ладно, я сам всё знаю!» – заорал Шнауцер, весь покраснев от злости. «А вы не имеете права кричать!» – крикнул Оттен. «Это ты не кричи, – напряжённо, зло улыбнулся Шнауцер, – я совершенно спокоен и не кричу. Ты не кричи, говно! Друзья желаю вам всем успеха, судьба клиника в ваших руках».

«Он не имеет права», – уже слабо возмущался Оттен, когда Шнауцер и Кокиш покинули зал. «Конечно, не имеет права, – тоже слабо согласилась арт-терапевт фрау Ганзен, – и ещё нас оскорблять при этом. Я предлагаю всем в следующий раз, когда он придёт или нас соберёт, всем встать и выйти в знак протеста, не дадим себя унижать. А как все считают? Только всем надо встать и уйти, если кто-то останется, то ничего не получится, согласны?» – поставила Ганзен вопрос перед залом. «Согласны», – вяло произнесла танцовщица Роллике. «Согласна», – ещё слабее произнесла музыкантша Отремба. В знак слабого согласия кивнула головой также психолог фрау Мисс, посмотрев на меня. На утренней конференции все возмущались поведением Шнауцера и Кокиш, и больше всех Оттен, который сказал «кислому» главному врачу Зауэру, что ему жаль, что он его втянул в это дело, но благодарен, что тот на стороне восставших и это благородно. И главный врач Зауэр, кисло улыбнувшись, сказал, что это «харизматическое» выступление Шнауцера его не удивило, он это ожидал. «Сегодня же, соберём на заседание Betriebsrat!» – горячился Оттен.

«Всем собраться в конференц-зале! – вошла и объявила секретарша Пирвоз. – Только что пришла с важным сообщением фрау Пиппер!». «Я обязана всем сообщить, – начала траурным голосом зам. главврача Пиппер, – около часу ночи меня разбудил телефонный звонок Шнауцера. Он меня поднял ночью с постели и велел всем передать: он закроет клинику, если мы не распустим Rat (Совет) Это его ультиматум!». «Не ищи наказания – оно тебя само найдёт!» – подумал я. «А, нет, не имеет права! – воскликнул радостно Оттен. – Вот, это и хорошо! Это то, чего мы добивались, пусть только попробует! Сейчас решает всё Совет! Не надо поддаваться на провокацию! Сейчас только начинается борьба!». «Скажу всем прямо, – продолжала Пиппер, выдержав паузу ради Оттена, – мне очень дорого моё рабочее место! Я хочу работать! И он, Оттен, больше всего вас имел в виду! Если вы не уйдёте, он клинику закроет, а мне моё рабочее место дорого, мне некуда уйти!». Все посмотрели на притихшего Оттена. «Зайдите ко мне», – ласково после собрания попросил его главврач Зауэр.

– «Оттен уволился», – раздалось на следующий день на утренней конференции, и все посмотрели на оставшуюся арт-терапевта фрау Ганзен, как на ещё слегка живую, но в стадии клинической смерти покойницу. Та молчала, тогда не выдержал я: «Чего я не пойму, так это то, как можно было так шуметь и в один момент разбежаться!». «А если для людей невыносимо стало!» – разъяснила Ганзен. «Тогда не надо было начинать! – отрезал я. – А где Оттен?» – спросил я. «Он больше не придёт. Вчера, после просьбы главного врача, он сразу и вещи свои забрал», – горестно произнесла Ганзен.

«Ну что, доктор, я вам говорил! – встретил в вестибюле меня, радостно улыбающийся, Шнауцер. – Зайдите ко мне! Силке, приведи-ка мне секретаршу! Она теперь, как председатель Совета, имеет право его распустить! А нам с доктором, кофе принеси! Пейте, доктор, вот вам и со сливками, вот вам и с сахаром – берите!».

«Ну, как дела в твоём профсоюзе?» – спросил весело Шнауцер у Пирвоз. «Соответственно обстоятельствам», – уклончиво промямлила Пирвоз. «Ну что, давай, ты председатель, нет уже двух у тебя членов, а завтра и Ганзен уйдёт! Распускай свой Совет!» – сказал ей, смеясь, Шнауцер, не предлагая сесть. Пирвоз стояла у двери. «Нет, это сейчас невозможно», – произнесла тихо Пирвоз. «Как, невозможно?!» – возмутился Шнауцер её наглости. «Так ведь это неплохое и нужное дело», – вновь промямлила Пирвоз. «Что! – заорал Шнауцер. – Ты что несёшь! Я их разогнал, а ты! Rat (совет) тебе нужен! Ты что это себе такое позволяешь! А ну-ка, объясни почему!» – стукнул по столу Шнауцер так, что кофейные чашечки зазвенели, а Пирвоз, как собака присела на задние лапки у порога на корточки, как на парашу! Шнауцер поднялся из-за стола, и стоя над ней, как бы рассматривал, что она сделала! «А ну-ка, пошла вон!» – предложил он Пирвоз, которая как собака, не вставая на ноги, так же на корточках выползла за дверь. «В чём дело, доктор?! – спросил у меня удивлённый Шнауцер. – Что этому говну нужно?! Что ей власти захотелось, наверное!».

«В связи с убытием из состава Совета трёх членов, на своём внеочередном заседании Совет постановил: «самораспуститься!» – висело объявление на следующий день на доске объявлений. «Значит, и фрау Ганзен ушла!» – понял я.

«Пусбас», – представилась на очередной утренней конференции пятидесятилетняя коренастая, коротко подстриженная, но в юбке и кофточке с обилием деревянных и прочих украшений на шее, вновь принятая врач. Заместитель главного врача Пиппер смотрела на неё с гордостью. «Это её кандидатура», – понял я. «Facharzt – специалист общеврачебного профиля, – указала она на Пусбас и добавила для меня: – Она тоже делает иглоукалывание!». «Нет, нет, я только пару семинаров прослушала», – поправила её Пусбас. «Он у нас этим занимается», – неохотно указала на меня Пиппер. «Ой, как интересно будет посмотреть!» – с надеждой, глядя на меня, произнесла Пусбас. «С удовольствием, – без энтузиазма ответил я и подумал: – Не учи врага своего – ремеслу своему!». Эта понимание у меня с детства, она внутри меня, не знаю, кто или что во мне это говорит – предупреждает! Понятно, что это в генах! – Немцы любят подглядывать, – вспомнил я весь свой предыдущий опыт в Германии, – но сами при этом ничего стараются не показывать, если есть что показать!». Вспомнил уже первое знакомство со здравоохранением в Германии в клинике Бюргерхайма, где погостил полтора месяца, больше не позволили и ничего не показали! Даже ультразвуковую диагностику, когда подглядывал не получал никаких вразумительных ответов, всегда было чувство, что путаюсь под ногами! А полуяпонка – врач практикантка, от «учительского тела» – зав. отделением, меня оттесняла! Своими вопросами старалась его отвлечь, зато купила иглы за свои деньги, чтобы подсмотреть, как я колю.

На очередном Teamsupervision (супервизион команды) все мрачно молчали. «Я многих уже не вижу», – произнёс после томительного молчания тот же усатый супервизор. «Да», – траурно согласились уцелевшие недобитки. «А куда они делись?» – риторически поинтересовался супервизор. «Изгнали из наших рядов», – заявили гордо, уцелевшие от репрессий. «Что меня больше всего поразило, друзья их ещё добивали, втыкали свои ножи! Добивали, как бы уже убитых, наносили им удары в спину! – как реквием пропела танцовщица Роллике. – Это мне напомнило картины, которые нам показывают из нашей истории – как нацисты евреев убивали. Так и здесь, убили как бы евреев», – и она заплакала. «Вот те на! – подумал я. – Вот это сравнение! И причём здесь евреи! Немцы, оказывается, евреев здесь убили! Эти антисемиты: Оттен и остальные, оказывается, евреи! Здесь просто немцы не сработались с немцами! Одни немцы уволили с работы других и совсем не жестоко, даже пособие за 3 месяца вперёд заплатили! Голодом не выморили, не сожгли в печах и в газовых камерах не задушили, могилы не заставили себе вырыть и живьём не закопали! Просто не поладили немцы с немцами! И уволенные не евреи, а даже, наоборот, – «антиевреи»! Помнится, на одной из конференций врача Оттена ярость благородная захлестнула: – Стоит, оказывается, покритиковать Израиль, как тут же евреи объявляют войну честным людям Германии! И в первую очередь их лучшим представителям, как, например, члену партии свободных демократов из Мюнстера! Никак не успокоятся евреи! – гневно, как одна из русских националистических певиц, заявил Оттен. – Никому не дают мирно жить евреи: ни палестинцам, ни немцам, а сами настоящие фашисты! – И эта Рол-лике тогда присутствовала и одобрительно молчала! И вот те на! Это он – Оттен, оказывается, еврей! Это как же надо всё извратить! Все поставить с ног на голову!». Меня распирало от возмущения, но я промолчал, вспомнив, что нахожусь в «тылу друзей»! Все же что-то, видать, изменилось в моём лице! «А что думает эксперт по тоталитаризму?» – обратил на это внимание супервизор, неверно, как психолог, оценив мою реакцию. – Вы, по-моему, такую развязку и предсказывали!». «Да, к сожалению», – постарался я из злого – траурное лицо сделать. «Ну, а теперь, что вы дальше предсказываете?» – напросился он. «10 негритят! – выпалил я. – Каждый день кто-то из присутствующих будет пропадать, пока все не исчезнут!». Все вздрогнули и глянули испуганно на меня, а больше всех фрау Пиппер. «Опять моя несдержанность и чёрный юмор…!» – мысленно огорчился я. «Пиппер тоже уходит! – радостно объявила через неделю Кокиш. – Осталось убрать ещё главного врача и, наконец, станет спокойно в клинике!». «Это будут страшные для нас времена!» – объявил я жене вечером. «Почему ты так думаешь?» – спросила она. «Потому что каннибалы должны кого-нибудь жрать! Хотя и те тоже небольшие люди, но сожрут их и возьмутся, действительно, за евреев!». «Ты думаешь?!» – усомнилась жена. «Уверен!» – не успокоил я её.