– Чем же я вам могу помочь? – участливо спросила озабоченно-хрупкая, вся беленькая, как майская яблонька, Раиса, Раиса Дмитриевна.

– Мне бы где-нибудь устроиться на ночлег.

– А где я вас устрою?

– Где угодно, только поближе к людям.

– К старым или молодым?

– Сообразуясь с моим возрастом.

– Возраст у вас подходящий…

Раиса Дмитриевна – уроженка Курской области, она не забыла свое родное село Ясенки. А когда узнала, что я намерен пройти и по курским селам, посоветовала мне побывать в Ясенках.

– Красивое местечко. Речка. Лес.

Я сказал, что, возможно, загляну в Ясенки, хотя знал, что заглянуть в это село вряд ли удастся: у меня свой маршрут, и я не думал от него отклоняться.

– Вы, может, кино посмотрите?

Почему бы и не посмотреть, тем более, я давно не был и в сельском клубе, давно не видел сельской молодежи.

Раиса (я буду называть ее только по имени, она еще очень молода) провела меня в зрительный зал, усадила на деревянную скамейку. Не скажу точно, какой шел кинофильм, помнится, что-то повествовалось о разведчиках, об их удивительных подвигах в немецком тылу. Сама Раиса встала у двери: наседали безбилетники, нахальные парни в надвинутых на уши маленьких (как конфорки) кепках. Раздвигая надвинутые на уши конфорки, вошли трое мужчин. Думалось, что они уймут хулиганствующих парней, но взрослые дяди не обратили на них никакого внимания. И все-таки было заметно, что в клуб они явились с какой-то заранее определенной целью. Когда оборвалась кинолента, один из мужчин, в шелковой, с замочком, бледно-голубой сорочке, подсел ко мне. Я ждал, что он что-нибудь скажет, возможно, спросит, какая идет кинокартина, но он молчал. Я тоже молчал, чувствуя, что мне не отмолчаться, что мужчина в бледно-голубой сорочке все-таки что-то скажет.

И он сказал:

– Я извиняюсь, нам нужно проверить у вас документы.

Я не воспротивился, но решил узнать, что за люди интересуются моей личностью.

По вынутому из брючного кармана обернутому в целлофан билету я узнал, что разговариваю с оперуполномоченным Семилукского отделения милиции.

Мой членский билет Союза писателей, видимо, показался подозрительным и ни в коем разе не соответствующим моему внешнему виду.

– А паспорт у вас есть?

Пришлось предъявить паспорт и «охранную грамоту».

Оперуполномоченный забрал все мои бумаги и удалился к своим товарищам. Через некоторое время мне было сказано, что меня решено препроводить в отделение милиции.

Бедная Раиса! Что она будет думать обо мне? Как сказать ей, что произошла какая-то глупость, что я действительно тот, кто я есть…

За широко открытой дверью зафыркал мотоцикл. Меня попросили выйти на улицу. Раздался оглушительный свист накрытых конфорками двуногих посудин.

– Садитесь! – начальственно приказал, показав на помятую, тронутую ржавчиной люльку стоящий за моей спиной оперуполномоченный.

Я сел. И мы помчались по припорошенной робким светом, утыканной грубо расколотым камнем ухабистой дороге. Свежо дохнуло опоясанным патронташем понтонного моста чешуйчато-серебряным Доном. Мотоцикл прибавил газу и, взлетев на деревянный настил, вымахнул в гору. Дон остался позади, плотно прижатый песчаными переметами к правому обрывистому берегу. Я не знал, что скажут мне в милиции, но предполагал, что кто-то должен извиниться передо мной, хотя в душе был доволен, что мне представилась возможность прокатиться на милицейском мотоцикле, к тому же отпала надобность в поисках ночлега, на худой конец до утра просижу в милиции.

Отделение укрылось в молодых, нежно зеленеющих тонкой кожицей тополях. Распахнулась тяжелая, обитая черным дерматином дверь. И знакомая, не однажды виденная картина: за деревянной коричневато-невзрачной огорожей с прижатой к уху телефонной трубкой дежурный милиционер в звании старшего лейтенанта, и скамья, на этот раз совершенно свободная. Я сел на нее, без особого интереса глянул на дежурного, он положил телефонную трубку, стал рассматривать переданные ему бумаги. Потом я уловил скользнувший по моей куртке подозрительно брошенный взгляд. Если б такой взгляд был брошен в другое время, когда не так остро и не так больно ощущал я все то, что принято называть войной, я бы, пожалуй, не услышал жарко кинувшейся в лицо оскорбленно взбунтовавшейся крови. И все же я сдержал себя. Не вскипятился. Старший лейтенант тоже старался держаться ровно, но с явной неприязнью к моей загадочной личности.

– Значит, вы проживаете в Волгограде?

Вопрос этот был задан равнодушно, без особого желания, как говорят, фигурально.

– Да, в Волгограде…

– А когда появились здесь, в Воронеже?

– Десятого июля.

– С какой целью?

Что я мог ответить? Захотелось взглянуть на свою фронтовую молодость… Работник милиции, человек, хотя и пожилой, но ослепленный блеском старательно начищенных медных пуговиц, вряд ли понял бы меня. Я промолчал.

– Где вы сегодня были?

– В Ново-Животинном.

– У вас что там, родные?

«Да, родные! И в Подклетном у меня родные, и в Подгорном родные!» – вскричала было моя бунтующая кровь, но тут же стихла. Я попросил разрешения закупить. К моему удивлению, старший лейтенант разрешил, сказал: курите. Он даже помог мне прикурить от своей изящно щелкнувшей зажигалки. Но щелчок этот больно ранил меня, я почувствовал свою беспомощность, какую-то неприкаянность. В самом деле, кто я? что я? Праздношатающийся некий гражданин с подозрительными документами… И нет никакого дива, что я очутился в милиции. Добро, если по-хорошему отпустят.