– Ладаном пахнет. И – мертвецами.

Действительно, от леса всегда тянет ладаном, больше всего чадят этим благовонием осины, но осин поблизости не было видно, они почему-то забились в глубь какого-нибудь урочища, дабы скрыть свою дрожь от глаз командира второй роты лейтенанта Шульгина.

Ваняхин опять потянул носом, опять сказал, что пахнет мертвецами.

И тогда-то я вспомнил убитого связиста.

По моей спине поползли большие, как желуди, зеленые жуки.

– Пойду в свой колодец, – проговорил напоследок младший лейтенант и шагнул в притихшее половодье озаренной июльским рассветом, понуро стоящей ржи.

Я тоже подался восвояси. Во взвод я возвратился на восходе солнца и не обнаружил старшего сержанта Миронова. Где он? Что с ним? Никто не знал. Взяв с собой двух бойцов – Адаркина и Загоруйко, пошел искать загадочно исчезнувшего помкомвзвода. Вероятно, наш поиск был бы безрезультатным, если б сам помкомвзвода не выскочил из отягченной росою, понуро склоненной ржи и не закричал чужим, как бы придушенным хваткой пятерней голосом:

– Немцы!

Мы сразу упали на землю, на вымокшие в росе ромашки и изготовились к стрельбе. Потом привстали, стали осматриваться, никаких немцев не увидели, увидели только спину панически бегущего Миронова. Бежал он в направлении своего окопа. Когда мы вернулись на позиции взвода, весь взвод был поднят на ноги. Я подошел к старшему сержанту, опросил его, где он видел немцев?

– Там, во ржи.

– Столько их?

– Человек сорок.

Мне подумалось, а может, в самом деле где-то возле нас залегли немецкие солдаты?

До самого завтрака, чутко прислушиваясь к шороху ржаных колосьев, простояли мы, заняв круговую оборону, все ждали немцев, но немцы так и не появились. Позавтракав, я залез в свой окоп и сладко заснул.

Спал я так крепко, что связной командира роты долго не мог меня разбудить. А когда я открыл глаза, он запыхавшейся скороговоркой пробалакал:

– Товарищ лейтенант, швыдко до командира роты!

Связной, придерживая сумку противогаза, во весь рост, демаскируя (к великому удивлению Тютюнника) так тщательно укрытые позиции, вприскок побежал по стряхнувшему утреннюю дремоту, чутко настороженному полю и скрылся в мыске завороженно притихшего леса.

Лейтенант Шульгин, выслушав доклад о моем прибытии, демонстративно при уже прибывшем Ваняхине и при командире 3-го взвода младшем лейтенанте Заруцком, достал из полевой сумки карманное зеркальце и подал его мне. Я растерялся, не знал, что делать: брать или не брать совсем ненужную, немало удивившую меня принадлежность сугубо мирного туалета.

– Ты возьми да погляди на себя.

Я давно не глядел на самого себя. Я даже рад был, что наконец-то меня никто не упрекает за мой внешний вид, за неподшитый подворотничок, за незастегнутую пуговицу. Но командир роты обратил внимание не на пуговицы, его устрашила моя физиономия. Я сам устрашился, когда лицом к лицу встретился с самим собой. Я не узнал себя, на меня смотрел какой-то колодезник, весь заляпанный жирным воронежским черноземом. Стало как-то неловко перед своими товарищами. Я тут же окунулся в увешанную каплями росы непримятую траву. А командир роты приказал своему связному вынести котелок воды и розовый голыш туалетного мыла. К мылу я не прикоснулся, не прикоснулся бы и к воде (ведь вода-то нужна для питья), но связной сказал, что он нашел потайную криницу и что теперь можно умываться не каплями росы, а жменями криничной водицы. Я припал к ней губами, вбирал в рот и тонкой струйкой выпускал в смеженные ковшом ладони. Во рту приятно холодило, отдавало переспелой земляникой, и я чувствовал, как начинали рдеть, землянично наливаться мои щеки. А когда утерся (листком конского щавеля), глянул на грустно притихшего Ваняхина, он понял мой взгляд и взмахом руки дал понять, дескать, ладно, сойдет, не к теще в гости приехали…

Я застегнул на все пуговицы воротник гимнастерки, потуже подтянул ремень и был готов доложить командиру роты о своем приведенном в надлежащий порядок внешнем виде, но лейтенант Шульгин даже не глянул на меня, прошел мимо, потом кивком головы позвал всех нас (командиров взводов) за собой в глубь леса, что просеивал сквозь трепетную листву еще не так высоко взошедшее солнце.

Дорогой я спросил тяжело идущего впереди меня Ваняхина: куда мы идем?

– В штаб батальона, – ответил младший лейтенант Ваняхин. Он наклонился, сорвал из-под ног травинку и сунул ее в рот.

Я тоже сорвал, но не травинку, сорвал листок орешника, приложил его к губам прохладно-матерчатой шершавой изнанкой и стал вбирать в себя воздух, лист лопнул, лопнул без хлопка, и это меня удивило, не получилось того эффекта, который так ловко получался во все еще не забытом мной деревенском мальчишестве. Значит, я уже далек от мальчишеских забав, и все же меня так и подмывало прикоснуться, прильнуть щекой к тоненько поющей, шелушащейся тонкой кожицей березе.

Мне не было ведомо, под какой осиной окопался штаб батальона, не было ведомо, по какому поводу, по какой нужде мы шли в этот штаб. Я не пытался разгадать столь важную военную тайну, я был удивлен таинственной немотой всегда о чем-то разговаривающего леса. Только тихое, едва уловимое пенье шелушащейся березы. Хоть кукушка бы закуковала, впрочем, она уже откуковала, эта вещая, неизвестно куда улетевшая птица.

Вдруг под ноги Ваняхина, трепеща едва оперенными крылышками, кинулся выпавший из дупла коряжистой ветлы неразумный птенчик, наверно, дрозденок. Ваняхин сгреб его в ладони, потом приподнял и стал кормить изо рта разжеванной травинкой…

– Смирно! Товарищ старший политрук, командный состав второй прибыл по вашему приказанию.

Лейтенант Шульгин не растерялся, он первый заметил трудно сказать откуда появившегося комиссара батальона. Все недвижимо замерли, и только Ваняхин все устраивал в полевой сумке завернутого в кленовые листья несмышленого дрозденка.