Шлиман и ухом не повел. С ним уже крепенько было что-то не так. Вирхов, хороший врач, это заметил первым. Каждое второе предложение Шлиман начинал с громкого вопля: «Слава Афине Палладе!», нес какую-то чушь о своих личных встречах с древнегреческими богами, которые и сейчас что-то такое ему нашептывают в уши…

Тут уж самые расположенные к Шлиману друзья встревожились и кликнули психиатров. Психиатры быстренько разобрались, с чем имеют дело: слуховые и зрительные галлюцинации, навязчивые мысли о смерти и, наконец, вполне созревшая шизофрения. Приехали…

Специальное пояснение для читателя, не искушенного в психиатрии: шизофрения – болезнь, можно выразиться, долгоиграющая. В отличие от многих других психических хворей, она не возникает у больного в одночасье, а тихонечко вызревает, от пятнадцати до двадцати лет. И когда ее с уверенностью констатируют, это означает, что человек, которого до сих пор считали вполне здоровым, уже долгие годы, собственно говоря, хворал на голову, и это не могло не влиять на его поступки, слова, жизнь…

Вот теперь становится ясно, откуда растут ноги у многочисленных шлимановских «странностей» и «чудачеств»: патологической скупости, столь же патологической убежденности в собственной правоте и превосходстве над всем ученым миром – и прочая, и прочая… Он давно был болен, отсюда и все выкрутасы.

Его, правда, не стали наряжать в тесную рубашечку с рукавами, завязывающимися на спине, – как-никак миллионер и великий археолог. И Шлиман без всякого присмотра бродил дни напролет по холмам вокруг «Трои», громко беседуя с древнегреческими богами и гомеровскими героями. Написал «секретное донесение» греческому королю, которому сообщал, что обнаружил в Трое очередное сокровище: список жителей македонского периода. «Перепись содержит очень много неизвестных, встречающихся здесь впервые имен. Например, мужские имена: Уаилоуполис, Эйкадиас, Ноумениос, Тифомаркос, Ойфес, Протофлес, Аттинос. Женские имена: Скамандротика, Ламприс, Никогерис, Мюкинна, Асинна… Было бы замечательно, если бы эти имена снова вошли в употребление. Каждая дама с гордостью стала бы носить троянское имя и зваться, к примеру, Скамандротикой».

«Секретное донесение» тихонечко положили под сукно – потому что не оставалось уже никаких сомнений, что это законченная клиника.

Началась форменная невезуха. Шлиман любопытства ради, не открывая своего настоящего имени, отправился взглянуть, как ведут раскопки в городе Олимпия его проклятые конкуренты, прусские профессора. Какой-то доброжелательный археолог радушно принял гостя, показал все, а рассказывая о раскопках, простодушно сообщил, не зная, с кем имеет дело:

– Мы, сударь, учимся на ошибках Шлимана…

Шлиман срочно покинул раскопки…

А тем временем немецкий ученый Дерпфельд установил: знаменитый «ключ» из «клада Приама» – вовсе не ключ, а резец. «Щит гомеровского героя» – обычное блюдо. «Наконечники копий» – на самом деле клинки кинжалов. И так далее.

Шлиману тем временем явилась сама богиня Паллада и преподнесла бесценные сокровища. Шлиман их добросовестно притащил друзьям. «Сокровища» оказались древними боевыми топорами, и не более того.

Шлиман бодрился. Он решил в очередной раз попытать счастье на Крите, раскопать Кносский дворец древних царей. Сумел даже выпросить разрешение у губернатора острова и собирался купить у владельца участок земли, где предполагался дворец. Но тут вновь напомнила о себе подружка шизофрения: уже сговорились о цене, ударили было по рукам, но тут Шлиман обнаружил: на участке не 2500 оливковых деревьев, а всего 888. Исключительно по этой причине Шлиман от сделки отказался – болезнь зашла слишком далеко…

Жить ему оставалось совсем немного. Он потерял сознание на улице в Неаполе, был поначалу принят за нищего, потом нашелся опознавший его знакомый, поднялся жуткий переполох, но не помогли и хорошие врачи. К вечеру путаная жизнь Генриха Шлимана закончилась…

В последний раз его патологическая мания величия дала о себе знать уже из могилы, после вскрытия завещания. Пункт двадцать девятый гласил: «Я желаю, чтобы мои бренные останки, а также останки моей жены Софьи, наших детей и их потомков покоились в мавзолее на самом возвышенном участке греческого Центрального кладбища в Афинах. Прилагаю проект архитектора Эрнста Циллера и договор о строительстве мавзолея, заключенный с ним на сумму пятьдесят тысяч драхм банкнотами. Мы пришли с ним к единому мнению о сооружении крыши усыпальницы в виде сводчатого купола. Исполнителям завещания я рекомендую украсить мою гробницу мотивами из Орхомена и Помпей».

Кому как, а лично я вижу и в этом нечто патологическое. Человек сидел с карандашиком и тщательно чертил проект собственной могилы… впрочем, какая там могила? «Усыпальница», «гробница», «мавзолей». Великий Генрих Шлиман должен был покоиться непременно в мавзолее, и никак иначе…

Трагикомедия в том, что двадцать два года спустя имя «Шлиман» вновь оказалось связанным с сенсацией самого дурного пошиба, прогремевшей поначалу на весь мир, но оказавшейся то ли розыгрышем, то ли вообще непонятно чем. Правда, покойник к этому никакого отношения не имел…