Шрифт:
— Малы-ы-ыш, — полувопросительно-полувиновато протянула она.
И как Платон делает это невинное выражение лица, даже когда его поймаешь без штанов? Этот честный-пречестный взгляд, — вот как у него получается?
— Ты забыла, — отрезал Саша. — Ты опять про меня забыла. Я вообще тебе нужен? Хоть немного? — он сделал паузу, давая Наде возможность оправдаться, но не успела она сформулировать правильные извинения, как он нанес следующий удар. — Ты опять у него.
Это был даже не вопрос, и Надя неопределенно склонила голову набок. При желании этот жест можно было принять и за «да», и за «нет, — по желанию вопрошающего. Но Саша уже все для себя решил.
Надя уже набрала воздуха, чтобы наплести Саше, почему Платон ну никак не мог обойтись без ее помощи, — что-то про форс-мажор, это всегда звучит солидно. Но Платон в кои-то веки решил повести себя по-дружески. Прийти на выручку товарищу.
— Малыш! — бодро воскликнул он, как Карлсон, подскочил к Наде и весело помахал на камеру. — Честное слово, все невинно! Мы просто собираем мой чемодан. А то я ночью не успел… Не до того было, сам понимаешь. Так что ты Надюшу не ругай, я тебе ее верну в целости и сохранности.
Надя обреченно провела по лицу пятерней. Да, в дружеской помощи лучше тренироваться заранее. Не умеешь — не суйся. И если уж тебе приспичило убедить парня своей подруги, что у тебя с ней ничего нет, попробуй для начала одеться.
Глава 2 (1)
— Да ладно, ну сколько можно злиться! — Платон миролюбиво пихнул ее плечом: уже второй час ластился, как котенок. Разве что пузиком кверху еще не падал, демонстрируя полную покорность.
Надя отвернулась к иллюминатору. Обычно в самолете Платон любил занимать место у окна, но сегодня он поблажек не заслужил. Из-за него в тысячах метрах внизу сейчас неистово обижался Саша, и Надя даже не знала, простит он ее, или пора менять статус в соцсетях на «одинокая старая дева». Так ведь трудно сейчас найти себе достойного мужика!
— А я тебе отдам свой десерт, — предатель на соседнем кресле зашуршал оберткой от кекса с изюмом. — Ну? Смотри, какой вкусный. Как ты любишь. — Платон сменил голос на мультяшный писк: — Скушай меня, Надюша…
— По-твоему, так разговаривают углеводы? — она мрачно покосилась на него, но кекс все же отобрала. — И чтоб ты знал, я терпеть ненавижу изюм.
Она не льстила себе: вряд ли Платон расщедрился, чтобы добиться ее прощения. Просто он уже много лет не ел мучного и сладкого и старался любыми способами избавиться от искушения. В том числе, передавая запретные продукты Наде.
Временами ей казалось, что она для него — один из контейнеров для раздельного сбора мусора. Стекло — в зеленый, пластик — в синий, а простые углеводы — Наде. И всякий раз, когда к Платону заявлялась Римма Ильинична, свято уверенная в том, что правильное питание — это то, что приготовлено с любовью, и приволакивала полные сумки домашней выпечки, все пирожки, плюшки и шанежки благополучно кочевали через Надю в семейство Павленко.
— И раз уж мы теперь помирились, я хотел взять билеты в Венскую… — начал было Платон, но запнулся, наткнувшись на свирепый взгляд Нади. — Чего?
— Помирились? — процедила она тем же тоном, которым обычно самые черные ведьмы насылают свои самые черные проклятия. — Меня из-за тебя Саша бросил!
— Ну, он ведь так прямо-то не сказал…
— Ну да, ну да, — она разломила несчастный кекс пополам. — «Больше мне не звони» — это же, считай, на свидание позвал.
Платон с опаской покосился на изничтоженный символ примирения.
— Кекс-то здесь причем? Так же нельзя с едой… Ты когда руки последний раз мыла? В аэропорту? — Платон поморщился, глядя, как она бесцеремонно выковыривает изюмины, кроша и терзая мучную плоть. — Постой, ты же не собираешься его теперь есть?
— А я вообще сегодня руки не мыла, — и Надя со зловредной ухмылкой отправила в рот первый кусочек, отчего Платона передернуло.
Он был брезглив с детства. При всей своей любви к еде, ни за что бы не съел то, что упало на пол или, не приведи Господь, на стол в общепите. Как в одном человеке чистоплюйство сочеталось в абсолютной неразборчивостью в интимных связях, Надя не понимала, но сейчас ей до чертиков хотелось его помучить. Она знала: попади Платон во вражеский плен, нашлось бы всего два способа довести его до исступления, чтобы он сдал все пароли и явки. Первый — сыграть фальшивую ноту. Второй — засунуть палец в его еду. И сейчас Платон смотрел на нее с таким первобытным ужасом, как будто она не кекс поглощала, а добрую порцию опарышей.
— Прекрати… — он зажмурился и отвернулся.
— Фто-фто? — переспросила она с демонстративно набитым ртом. — Не флыфу!
— Женщина, ну сколько можно! На меня же крошки летят!
Впервые за целый день Надя испытала нечто, похожее на удовлетворение. Ничтожно малая компенсация по сравнению с потерей парня, но все же приятно.
— Бессовестный ты… — она сделала большой глоток безвкусного кофе.
— Вечно ты из всего делаешь трагедию, — Платон отряхнулся и, убедившись, что от кекса осталась только печальная горка изюма, повернулся к Наде. — Вы же и встречались-то всего ничего. Сколько там у вас свиданий было? Три? Пять?