– Нет, - черный сказал это устало, безразлично как-то.
– Пуля, из серебра отлитая.

– Ох-хо-хо... Ну, пускай из серебра... Так это ж еще стрельнуть надо успеть. Андрон уж на что умелый был - не успел ведь. И ты не успеешь. Вот и сгинет еще один человек хороший - не за хрен сушенный сгинет, за так, понапрасну. Одумайся, барин, поехали назад, а? А деньгу твою я возверну, ты не сомневайся.

– Молчи, - сказал черный.
– Знай себе погоняй и молчи.

Он стоял на сырой палой листве, вслушиваясь в стихающий лошадиный топот - торопливый, неровный. Видать, вскачь несется старая кляча. И откуда только появилась такая прыть?

А вокруг были черные сырые стволы, и впереди между ними смутно проблескивали лунные блики, резвящиеся в тяжелой воде затхлого прудика. Вот и все. Добрался. Теперь - ждать.

Он прошелся немного, разминая затекшие от неудобной тряской езды ноги, потом, спохватившись, торопливо вздернул рукав, рванул присохшую к запястью заскорузлую тряпку. Рука отозвалась злобной болью, с пальцев закапало черное, отблескивающее смутно, и он улыбнулся, довольный и выдумкой своей, и терпением. Может, приманит оборотня родная кровь? Должна бы...

Сзади хрустнуло тихонько и вкрадчиво. Черный резко обернулся, пальцы правой руки впились в рукоять пистолета, выдернули его из-за пояса лунное сияние холодным пламенем метнулось по граненной стали ствола... Но нет, еще рано. Это еще не он.

Черный человек опустил руку. Было приятно вот так стоять, ощущая в ладони прохладу и тяжесть старинного оружия, трогая пальцем фигурное железо спускового штырька. Старинное доброе оружие, кавалерийский пистолет времен польского нашествия. Дубовая, почти прямая рукоять, шестигранный массивный ствол... Это очень важно, что ствол шестигранный. А еще важно то, что спусковой штырек не защищен металлической скобой, как у нынешних пистолетов. Только дотронься пальцем - вот так, чуть надави - и руку подбросит тяжелый короткий гром...

Доброе оружие, честное и простое, как и пращуры, сделавшие его; и очень приятно было бы держать его в руке, любоваться им, если бы пальцы, касаясь полированного металла, не вспоминали той лихорадочной поспешности, с которой шарили они по ящичкам взломанной кассы, выгребая мятые истертые ассигнации; если бы не застило взор видение багрового, заплывающего кровью подтека на лбу старичка-антиквара, видение его стекленеющих глаз... Зачем, ну зачем же он стал кричать, звать на помощь, этот седой сгорбленный человечек? Ведь не грабитель пришел к нему, а несчастный, не сумевший другим путем добыть средства, необходимые для благого дела, для спасения многих невинных...

Он затряс головой, прогоняя досадные мысли. Ничего. Старый торговец наверняка оправился, выжил и понял все, и простил. Непременно, непременно так и случилось. А если даже и не так...

Снова еле слышно зашелестело за спиной; сердце заныло от предчувствия скорой опасности. Черный человек обернулся, замер, ощущая, как неистово затрепыхалось в груди. Ну вот, стало быть, и дождался...

Серая фигура, сгорбленная и щуплая, неторопливо бредет со стороны пруда, запинается о древесные стволы, протекает сквозь них туманными струйками, оформляется вновь - ближе, все ближе... Вот уже видно лицо ее голубоглазое, благостное, бледногубый рот растянут в ласковой улыбке...

И черный человек застонал тоскливо и страшно, пистолет выскользнул из его омертвевших пальцев, тупо ударился о землю, и тотчас же ударились о землю колени черного, и побелевшие губы его шевельнулись чуть слышно:

– Отец...

– Никак сынок пожаловал?
– ласково спросил тот, приближающийся, и добрые старческие глаза его утонули в морщинках-лучиках.
– Сыночек почтительный пришел, могилке родителя усопшего поклониться хочет... Хочет ведь, а?

– Отец, - стонал черный человек.
– Прости меня, прости...

– Бог простит, сыночек... Сы-но-чек...
– приближающийся смакомал это слово, пил его неторопливыми крохотными глоточками, и лицо его морщилось в сладостном умилении.
– Сы-но-чек мой... Дай, я тебя расцелую... По-родительски... Троекратно... Открой, открой, сыночек, лицо для ласки отеческой...

В прозрачных синих глазах его вспыхнули огненные точки, ласковая улыбка жутко ощерилась тяжелыми ослепительными клыками, пальцы удлинились, заострились хищно, скользнули по голове черного, сметая шапку, запрокидывая склоненное лицо...

И вдруг оборотень шарахнулся от стоящего перед ним, вскрикнул изумленно, почти испуганно:

– Андрей?! Это ты, потаскухино отродье, ублюдок? А Митрий... Митрий где?!

– Нету Митрия!
– голос черного стал громок и тверд, губы его скривились в жесткой ухмылке.
– Помер твой Митрий, утонул. А это... Да, это я, Андрей. Ублюдок. Сын потаскухи. Да ведь и твой - тоже! Слышишь? Я сын тебе, как и Митрий! И я, как и Митрий, виновен перед тобою. Вспомни, когда я узнал, что ты - отец мой, и пришел; вспомни, что сказал ты мне тогда! "Ты виновен передо мною и родом моим только тем уже, что родился на свет!" Будто бы я выбирал себе мать, будто бы это я путался с кабацкими девками, а не ты! Но пускай, пускай ты будешь прав: я виновен перед тобой, и вина моя тяжела! И я сын тебе. Слышишь? Возьми мою жизнь, и - мир тебе, успокойся!