– Я принес образец кала, – сообщил Эрвин.

– Проверим, – ответил Морган. – Я только не знаю, на что. С Руфусом все хорошо, просто он стареет.

Пройдет год или два, и разговор будет другим, куда труднее. Морган даже не был уверен, что Эрвин его выдержит. Он приносил собаку на осмотр в клинику на Централ-сквер в Кембридже практически каждую неделю – последние года два, с тех пор как умерла его супруга. Ему уже было под восемьдесят, и сам он выглядел как его пес: тоже лысеющий и в папилломах. Морган вообразил, как они с псом сидят дома одни, на диване и смотрят «Рискуй!» [4] . Вообразил их прогулки по району, маршрут которых менялся по мере того, как переезжали друзья. Он опустил Руфуса на пол, и тот осторожно подошел к Эрвину, давая почесать себя за ушами.

– Я волнуюсь, – признался Эрвин.

– Знаю. Приходите в любое время.

Последние несколько месяцев Морган и сам переживал. С тех самых пор, как вошел в палату нью-гемпширской больницы к искалеченной Эстер. Они оба изменились и прежними уже не станут, ведь Кейт с ними, а Дафна валандается где-то, занятая непонятно чем. Отчасти Морган надеялся, что уж сегодня-то – в их с сестрой день рождения, один на двоих, который они в детстве терпеть не могли, но потом полюбили, – Дафна с ним свяжется, а отчасти боялся, что она объявится. Морган с Эстер еще сами не оправились, и Дафна только усложнит им задачу.

– Вы очень хорошо заботитесь о Руфусе, – сказал Морган, ненавидя себя за эту банальность. Эрвин-то хотел того, чего Морган никак не мог ему дать: вернуть то время, когда жена была здорова, дети молоды, а брюшко Руфуса – розовым и гладким. Он хотел времени, когда жилось счастливо.

Того же хотел и сам Морган.

Когда он провожал Эрвина с Руфусом к стойке ресепшена, зазвонил телефон. Морган ответил и тут же перезвонил по другому номеру.

– Мне нужна помощь, – сказал он. – Сегодня вечером.

Энни ухватилась за фальшборт, ожидая, пока из неспокойных вод залива Мэн покажется очередная ловушка для омаров. На ней были только желтая штормовка да плотные резиновые перчатки – чтобы не цапнули за руку, пока она наматывает трос с ловушкой на лебедку у побережья острова Финистерре, где от Ирландии ее отделяли только серые воды.

– Эй, Рыжая, не стой.

Энни обернулась к капитану судна, Воуну Робертсу, который в это время смотрел на темное западное небо. Его черный лабрадор по кличке Минди прошелся по палубе и ткнулся носом ей в руку. Энни терпеть не могла, когда ее зовут Рыжей. Кличка напоминала о детстве, когда девчонки-задиры на игровых площадках дразнили ее за цвет волос и светлую кожу. Пришлось, однако, напомнить себе, что Воун – босс, а когда ты бродяга, издеваться над тобой могут куда хуже. К тому же Лидия Пелетье рискнула и выбила для нее эту работу, и Энни не могла позволить себе потерять дневной заработок и единственного друга, которого обрела за все лето, прожитое на острове.

– Есть, босс! – отозвалась она.

Лебедка вытянула из воды очередную ловушку, и Воун шестидюймовым ножом с синей ручкой срезал водоросли. Пока он двигался вдоль лесы, Энни, действуя методично, достала из ловушки извивающееся создание и измерила панцирь: три с четвертью дюйма – минимальный допустимый размер улова. Окажись омар на долю дюйма меньше, и отправился бы назад в серые воды еще на денек, однако удача была не на его стороне. Энни бросила добычу в бак и проверила еще девять омаров, шесть из которых – включая самку, которой она пометила хвост, – пришлось отпустить. Затем Энни надела омарам на клешни резиновые ленты, а Воун в это время вел судно дальше по волнам. Минди стояла на носу, и ветер трепал ее черные уши.

– Как думаешь, будет шторм? – спросил Воун. – Если да, то надо достать весь улов.

– Кто знает…

– Никто, – ответил Воун, продубленный морскими ветрами и солью. Такими и представляла себе ловцов омаров Энни, даже молодых вроде Воуна. А еще он оказался болтлив и говорил с новоанглийским акцентом, который он старательно вытравливал. – Кстати, откуда ты знаешь Лидию?

Он весь день донимал Энни вопросами, которые ей удавалось игнорировать.

– Не то чтобы я ее знаю. А ты – откуда?

– Когда живешь на острове вроде нашего, знаешь всех. Кроме чужаков. С Лидией мы росли вместе. В старших классах по будням катались на пароме на материк, в школу. Даже в колледже вместе учились. Теперь вот снова оказались вместе на острове, и уж не знаю, к худу ли, к добру ли. Не получается у нас никак разойтись. Ты, кстати, должна знать ее мужа Трея.

– С чего бы это? – ответила Энни, запоздало сообразив, что звучит так, будто ей есть что прятать.

– Почему нет? – помолчав, спросил Воун. – Тут же все друг друга знают. А ты откуда будешь?

– Из Собачьей бухты, с Малого Финистерре. Там еще старый викторианский дом стоит.

– Эта развалина у маяка? Почти все, кто там живет, воняют хуже, чем пятидневные рыбьи потроха. Хорошо, что от тебя так не пахнет. Ты что, решила вне системы пожить какое-то время?

Почти каждый, кто жил в том доме, был вне системы. Ни телефонов, ни интернета. Вообще ничего.

– Здесь только мы двое, – сказал Воун, видя, что Энни не спешит отвечать. Одновременно он продолжал вести судно по неспокойной воде. – Может, хоть попробуем? Ну, знаешь, я задаю вопрос, а ты отвечаешь? Спроси меня о том же, и я отвечу, что родом отсюда, что уезжал на несколько лет в Портленд, но теперь вернулся, потому что два месяца назад бывшая выставила меня из дома. Тут ты спросишь: как так, такой симпатичный мужчина и одинок? А я отвечу: да вовсе я не симпатичный, но ты такая: еще какой симпатичный, даже очень, правда-правда… В таком вот духе.