Выяснилось, что старший лейтенант, находясь со своей ротой во втором эшелоне, не соблюдал маскировку. Вражеская артиллерия накрыла и подразделение и НП командарма. Правда, серьезно никто не пострадал, но случай этот вывел командующего из себя.

– Тут и мы с вами виноваты, - сказал я Малышеву, когда старший лейтенант ушел, - плохо подавили огневые точки.

– С нас тоже спросят, - постепенно отходя, буркнул Петр Федорович.

Началась атака. Мы перешли на запасный наблюдательный пункт.

Вскоре стали поступать донесения. Они были не очень радостными. Из-за недостатка боеприпасов наша артиллерия не смогла подавить огневые средства противника во всей тактической глубине его обороны, и продвижение армии вперед шло очень медленно.

К середине дня неприятель был отброшен всего на 2-3 километра и лишь кое-где на 4-5. Мы с Малышевым прикидывали: вводить танковый корпус сейчас или подождать, когда участок прорыва станет шире и глубже.

– Вроде бы рановато, - рассуждал я.
– Брешь небольшая. Да и обозначилась пока слабо.

– А если противник сумеет подтянуть свежие силы и заткнет ее?
– спрашивал Малышев.

– Может случиться и такое.

Поколебавшись, мы все же решили бросить соединение Сахно в бой немедленно.

Вздымая облака рыжей пыли, танки устремились в пролом. Его узость не позволяла соединению развернуться. Машины шли густо. Слишком густо! Едва головные подразделения втянулись в четырехкилометровую горловину, неприятель обрушил на них сильный огонь. С болью в сердце следили мы, как одна за другой загорались тридцатьчетверки, окутываясь дегтярно-черным дымом.

Ситуация складывалась крайне напряженная. "Что же делать?" - в который уже раз задавал я себе один и тот же вопрос. Генерал-майор М. Г. Сахно попросил доставить на НП раненого командира танковой роты. Он хотел лично расспросить его о некоторых деталях боя. Когда санитары опустили носилки неподалеку от нас, я взглянул на лежавшего на них офицера и узнал в нем Павла Федоровича Тулунина. Лицо его было совсем черным от копоти. На бинтах, обвивших плечо, расплылось кровавое пятно.

– Много неподавленных огневых точек, - доложил он, с трудом шевеля ссохшимися губами, - бьют прямой наводкой... Наша машина уничтожила два расчета. Потом нам не повезло...

Тулунин рассказал, что, когда он и стрелок-радист выскочили из горящей тридцатьчетверки, неподалеку разорвался снаряд. Стрелка-радиста убило, а его ранило.

Мы пожелали Павлу Федоровичу поскорее выздороветь и вернуться в часть. Его унесли. На КП воцарилось тяжелое молчание. Наконец Сахно произнес:

– Дивизии не завершили прорыва, и танкистам приходится теперь самим этим заниматься...

Малышев бросил на комкора сердитый взгляд:

– Они прорубили вам окно, а вы топчетесь!..

– В том-то и дело, что окно, а нужны ворота.

– Ну знаете, - вскипел Малышев, - может, вам еще ковер постелить?

Все напряженно думали, как быть. Сахно предложил:

– Введены только две бригады. Может быть, пока не поздно вывести их и доломать вражескую оборону стрелковыми соединениями?

– Ни в коем случае!
– возразил Малышев. Оба посмотрели на меня. Трудно, ох как трудно принимать решение на поле боя! Особенно когда на твоих глазах войска несут большие потери и ты понимаешь, что в ответе за каждый подбитый танк, за каждого упавшего солдата.

Пока я раздумывал, зазвонил полевой телефон. Из штаба фронта сообщили, что войска нашего левого соседа, наступавшие южнее Даугавы, уже вышли на указанный им рубеж. Это известие всех нас подхлестнуло.

– Малышев прав!
– сказал я.
– Надо бить всеми силами. И как можно скорее!

Последовал новый артиллерийский удар по огневым точкам противника. Большинство из них замолчало, и танковый корпус пошел быстрее. Бой переместился в глубь вражеской обороны, и увидеть что-либо в стереотрубу было невозможно. Пришлось довольствоваться донесениями и прибегнуть к помощи карты.

Примерно через час сопротивление гитлеровцев было сломлено, и танкисты вырвались на оперативный простор. Вслед за ними хлынула пехота.

Противник пятился по всему фронту. 4-я ударная армия повела наступление в направлении Даугавпилса.

В течение дня мы получили от Андрея Ивановича Еременко несколько колких телеграмм. Он упрекал меня и Малышева за то, что даже с помощью танкового корпуса мы не можем ничего сделать. Теперь я послал командующему фронтом донесение о том, что прорыв завершен и войска успешно наступают.