Со временем дядя Рамон стал моим лучшим другом и наперсником. Он был весёлым, властным и гордым шовинистом, хотя и отрицал последнее, аргументируя, что никто не относился к женщинам с б'oльшим уважением, чем он. Мне так и не удалось полностью объяснить, в чём состоял его ужасный шовинизм по отношению к женщинам. Он бросил жену и четверых детей, но никогда не добивался расторжения этого брака, что позволило бы ему узаконить отношения с моей матерью. Это нисколько не помешало им прожить вместе почти семьдесят лет, сперва со скандалами и сплетнями, но позже редко кто выступал против их союза, потому что обычаи со временем несколько смягчились, а за неимением законной процедуры развода пары образовывались и распадались без бюрократических проволочек.

Панчита возмущалась недостатками своего спутника жизни столь же остро, как и восхищалась его качествами. Она выбрала роль покорной супруги и часто злилась из-за любовных неурядиц и потому, что чувствовала себя неспособной растить детей в одиночку. Поддержка и защита требовали неизбежных затрат.

По своему биологическому отцу я никогда не скучала и не горела желанием узнать что-либо о нём. Чтобы Панчите смогли аннулировать брак, отцу было поставлено условие не брать на себя ответственность за детей и больше не видеться с ними. В те несколько раз, когда его имя было упомянуто в семье (тема, обычно избегаемая домочадцами), у моей матери разыгралась сильная мигрень. Мне только сказали, что он очень умён и сильно меня любит; меня заставляли слушать классическую музыку и показывали книги по искусству. Уже в два года я различала художников: мне называли Моне или Ренуара, и я находила нужную страницу сборника репродукций. Что-то сомнительно. Я бы не смогла сделать это сейчас, даже располагая всеми своими способностями. В любом случае, поскольку это произошло до моего трёхлетия, я этого не помню, но внезапное бегство моего отца словно пометило меня. Как я могу доверять мужчинам, которые любят тебя только сегодня, а на следующий день уже исчезают?

Ничего удивительного нет в том, что нас бросил отец. В Чили опорой семьи и общества является женщина, особенно в рабочем классе, где отцы уходят и приходят и часто исчезают, не вспоминая больше о своих детях. Матери, напротив, — деревья с прочными корнями. Они заботятся о собственных детях, а при необходимости — и о чужих. Столь сильны и организованны местные женщины, что говорят, будто в Чили матриархат, и даже самые отсталые типы повторяют эти слова, не краснея, но это далеко от истины. Мужчины контролируют политическую и экономическую власть, провозглашают законы и применяют их по своему усмотрению, а когда этого недостаточно, вмешивается церковь со своими патриархальными устоями. Женщины правят только в своей семье… — иногда.

Недавно в одном из тех интервью, что заставляют меня нервничать, поскольку они состоят из обстрела банальными вопросами, на которые следует отвечать незамедлительно, словно в психологическом тесте, мне нужно было за две секунды решить, с кем из героев моих произведений я хотела бы поужинать. Если бы меня спросили, с каким человеком я хочу поужинать, я бы сразу же сказала, что с Паулой, моей дочерью, и Панчитой, моей матерью, двумя духами, которые со мной всегда и повсюду: но в данном случае речь шла о литературном персонаже. Я не смогла ответить сразу, как требовал интервьюер, поскольку я уже написала более двадцати книг, и мне хотелось бы поужинать почти со всеми своими героями, как женщинами, так и мужчинами. Хотя, выкроив время на размышления, я решила, что, пожалуй, разделила бы ужин с Элизой Соммерс, девушкой из романа «Дочь фортуны». Я приехала в Испанию на презентацию романа в 1999 году, один проницательный журналист сказал, что мой роман — аллегория феминизма. Он оказался прав, хотя, по правде говоря, я не думала об этом.

В середине XIX века, в самый разгар викторианской эпохи, Элиза Соммерс была юной девушкой, затянутой в корсет, запертой дома, малообразованной и почти бесправной, чьё предназначение — выйти замуж и рожать детей. И при этом она оставила свой безопасный дом и отправилась в путешествие из Чили в Калифорнию, где началась золотая лихорадка. Чтобы выжить, Элиза одевалась как мужчина и научилась не давать себя в обиду в гипермаскулинном окружении, где преобладали алчность, амбиции и насилие. Преодолев бесчисленные препятствия и опасности, она смогла вновь одеться как женщина, но уже без корсета. «Я получила свободу, от которой больше не откажусь».

Это правда, что жизненный путь Элизы можно сравнить с эмансипацией женщин, которые взяли штурмом мир мужчин. Мы должны были действовать как они, научиться их тактике и соперничать. Я помню время, когда офисные работницы ходили в брюках, пиджаке, а некоторые даже и в галстуке, чтобы их воспринимали всерьёз. Теперь это не столь необходимо, мы можем проявлять силу, будучи женственными. Как и Элиза, мы заполучили свободу и не перестаём бороться, чтобы сберечь её, расширить и сделать доступной для всех. Вот это я хотела бы рассказать Элизе, если бы мы с ней поужинали.

Феминизм имеет тенденцию путать потому, что кажется радикальным или интерпретируется как ненависть к мужчине, поэтому прежде чем продолжить, я должна прояснить этот вопрос для некоторых моих читателей. Начнём с термина «патриархат».

Моё определение этого термина, возможно, немного отличается от данного в Википедии или в Словаре Королевской академии. Первоначально «патриархат» означал абсолютное превосходство мужчины над женщиной, другими видами живых существ и природой, но феминистское движение подорвало эту абсолютную власть в некоторых аспектах, хотя в других она сохранилась так же, как и тысячи лет назад. Несмотря на изменения во многих дискриминирующих законах, патриархат по-прежнему остаётся преобладающей системой политического, экономического, культурного и религиозного угнетения, наделяющего мужчин властью и привилегиями. В дополнение к женоненавистничеству — отвращению к женщине —, эта система включает в себя различные формы изоляции и агрессии: расизм, гомофобию, классовое неприятие, ксенофобию, нетерпимость к инакомыслию и другим людям. Патриархат насаждается агрессией, требует послушания и наказывает любого, кто посмел бросить ему вызов.

А в чём состоит мой феминизм? Не в том, что у нас между ног, а в том, что между ушей. Это философская позиция и восстание власти мужчин. Это способ понять человеческие отношения и увидеть мир, приверженность справедливости, борьба за эмансипацию женщин, геев, лесбиянок, всех групп, входящих в аббревиатуру ЛГТБиК, всех, угнетаемых системой, и остальных, желающих присоединиться. Добро пожаловать, как сказала бы сегодняшняя молодёжь: чем больше, тем лучше.

В юности я боролась за равенство, хотела участвовать в мужских играх, но, повзрослев, я поняла, что эти игры — безумие, они только разрушают планету и моральные устои человечества. Речь идёт не о повторении катастрофы, а об избавлении от неё. Конечно, это движение сталкивается с мощными реакционными силами, такими, как фундаментализм, фашизм, традиции и многие другие. Меня удручает, что среди этих противостоящих сил есть так много женщин, которые страшатся перемен и не могут себе представить другого будущего.