Меня раздражало слово nja – не nej или ja, «нет» или «да», а что-то между. И то, что шведы никогда не говорят «нет».

– Надо будет увидеться в следующую пятницу.

– С удовольствием.

В России это означает, что в следующую пятницу вы увидитесь. В Швеции может значить, что не увидитесь никогда. Вот и поди пойми их, этих шведов.

Или смягчение слов с помощью lite, немножко, чуть-чуть. Премьер-министр немного врёт, король чуть-чуть дурак, погода слегка омерзительна, доставка в этом ресторане немного медленная, поэтому я полдня ждал пиццу и чуть-чуть не умер от голода.

– Знаешь, – сказала я как-то Гудрун. – Мы никогда не поймём друг друга по-настоящему. Вам кажется, что если не скажешь что-то обидное напрямую, то и не обидишь. А для нас это ещё обиднее и унизительнее, вот это молчание и недосказанность.

– А мы не выносим споров, ругательств, выяснений отношений. Лучше умрём.

– Мы наоборот. Покричим, подерёмся, побьём посуду и поломаем мебель, а там, глядишь, и помиримся. Ведь если отношений не выяснять, то и не выяснишь никогда, что не так.

– Ты права, мы разные, – качала головой Гудрун и погружалась в раздумья. Наверное, думала о своём русском отце, которого никогда не видела.

Мне было сложно приноровиться ещё и к тому, что шведы всё планируют. За неделю, за месяц, за год. Не важно, будь то вечеринка с друзьями, встреча с миграционным адвокатом, интервью, свидание, похороны, да что угодно. Открывают свой ежедневник и говорят: «Сейчас посмотрю, когда я буду свободен», – а в ежедневнике уже расписано всё на месяц вперёд, от ужина у бабушки с дедушкой до рабочей конференции. Даже Гудрун нельзя было позвонить и сказать: «Заходи в гости», хотя она нигде не работала. Её младший брат Гуннар был богат и каждый месяц присылал ей что-то вроде пособия, и это позволяло Гудрун вот уже двадцать лет писать книгу про свою мать, известную феминистку, и у этой книги всё никак не видно было конца. Так вот даже Гудрун открывала свой ежедневник и смотрела, в какие дни сможет заехать.

Но самой ужасной была лакрица. В детстве, когда я простужалась, мама поила меня настойкой солодки, отвратительной на вкус. Но то было лекарство. Где это видано, чтобы лекарство – и вкусное? А шведы килограммами поедали лакричные конфеты и клали эту дрянь куда только можно – в булки, мороженое, тушёные овощи, рыбу. Чуть зазеваешься, забыв прочитать состав, и обязательно получишь проклятую лакрицу там, где не ждал – в обсыпке орехов, в йогурте, в твороге, в начинке шоколадного батончика, в жевательной резинке. Лакрицу в Швеции я ненавидела больше всего.

Мы встретились с Гудрун в Sjocaffet. Было двенадцать, время ланча, и у кассы собралась длинная очередь. Мне не хотелось ждать. Я помахала рукой итальянцу Мауро, стоявшему за кассой, и он подозвал меня.

– Два кофе, – попросила я.

Мауро, как обычно, сделал мне скидку, хотя она полагалась только сотрудникам – я ведь постоянная посетительница. Увидев всё это, второй официант, швед, накричал на него. Когда я уносила кофе, они громко ругались.

– Прости, русская, ничего личного, – подошёл к столику швед-официант. – Ты мне очень нравишься. Просто у нас так не принято.

Мауро издали подмигнул мне.

– Прости, это моя ошибка. Больше не повторится.

А когда он ушёл, я сказала Гудрун:

– Ну а что такого? Я прихожу сюда каждое утро. К тому же очередь стоит за ланчем, а мне нужен был только кофе. Почему бы быстренько не обслужить меня? И разве я не заслужила скидку?

– Да, русские и итальянцы похожие друг на друга. А на шведов нет.

– Это точно, – закивала я. – Итальянцы нормальные ребята, не нудные.

– Поэтому у вас есть мафия, а у нас нет, – ехидно отозвалась Гудрун.

Тут уж мне нечем было крыть.

– Да, наверное, ты права. Вообще-то мне нравится, что здесь все соблюдают правила. И что у вас во всём пропагандируется равенство, даже на бытовом уровне. Очередь одна для всех, образ жизни один для всех. Если богач построит большой дом, над ним будут смеяться. А у нас будут смеяться, если он построит маленький.

Конец ознакомительного фрагмента.