Она подпрыгнула и крутанулась, вскинув руки над головой, ее тело пронизывали басовые волны, накатывавшие со сцены, а потом Бакли положил руки на ее талию и притянул к себе, и тогда она опустила ладони ему на затылок, и внезапно они поцеловались, и это было сногсшибательно.

Несколько минут спустя, решив передохнуть, они отошли к барной стойке, и Кэсси попросила одну из барменов – девицу с прямыми черными волосами, ниспадающими до талии, одетую в облегающую джинсовую рубашку, – налить им текилы.

– Ох, мне, наверное, не стоит, – сказал Бакли, щеки его вспыхнули, но стопку он все-таки взял.

– Конечно стоит, – заверила его Кэсси. – Уже за полночь!

– И что?

– Ведьмин час.

Он откинул назад и заложил за ухо прядь волос.

– Серьезно? – спросил он искренне, словно ожидал узнать что-то для себя новое.

Это было даже трогательно. И все же Кэсси удивило его нежелание перейти от состояния «слегка навеселе» к «кажется, я пьян». Речь шла всего лишь о стопке текилы. Одной стопке. Они же тут не кокаином закидываются. От актера она ожидала большего, даже от такого, который вырос в округе Фэрфилд, штат Коннектикут. Она поставила туфли, которые держала в руках, на соседний барный табурет, обхватила пальцами прядь великолепной гривы своего нового знакомого, ничуть не удивившись ее мягкости. Потом взяла стопку с текилой, которую заказала для Бакли, и проглотила содержимое одним махом. Напиток обжег ее глубоко внутри и разлился в груди, как нефтяное пятно. Божественно. Вот вам и зарок больше не пить.

– Но от пива ты отказалась, – заметил он с мальчишеской озорной улыбкой.

– Люблю текилу.

– А пиво нет?

– Я бортпроводница, помнишь? Униформа мне пива не простит.

– Авиакомпании по-прежнему следят за вашим весом? Им разрешается?

– Требования расплывчатые. Вес должен быть пропорционален росту. Но правда в том, что толстым бортпроводникам трудно выполнять свою работу. Завтра снова пойду в спортзал.

– Потому что ты летаешь?

– Потому что я тщеславна.

– Расскажи что-нибудь. Что самое безумное ты видела?

– На работе?

– Да. Наверняка ты знаешь очуменные истории.

Она кивнула. Сложно сказать, что происходит в полете с пассажирами: то ли они начинают вести себя ненормально, оказавшись на большой высоте, то ли странности некоторых людей становятся более заметными в замкнутом пространстве салона.

– Ты их слышишь, – заметила Кэсси. – Мы в них живем.

– Точно! Расскажи, расскажи хоть одну.

Она закрыла глаза и увидела Алекса Соколова в постели рядом с собой. В который раз представила глубокую, влажную борозду поперек его шеи. Увидела себя, скорчившуюся на полу в гостиничном номере в Дубае, голую, с его кровью на плече и волосах.

– Сначала выпей, – предложила она.

– Все так плохо?

– Я выпью вместе с тобой.

Она надела туфли, стараясь не зацикливаться на своих грязных ногах, взяла спутника за руку и повела в бар. Она не собиралась делиться с новым знакомым историей о молодом менеджере хедж-фонда, который умер в постели рядом с ней на Аравийском полуострове. Во всем мире не нашлось бы столько текилы, чтобы Кэсси пересказала этот кошмар. И потому, пока они подначивали друг друга на каждую следующую порцию выпивки – вторую, третью, четвертую, – она рассказывала о пассажирах, которые пытаются открыть люки на высоте десять тысяч метров, и о парочках, искренне считающих, что никто не видит, как они тискают друг друга под пледом, пока все в салоне спят. Она рассказала о мужике, который попытался перелезть через тележку с напитками, потому что ему надо было в туалет, а он не мог (или не хотел) ждать, да так и застрял коленом на столешнице, ступней в пакете со льдом на полочке.

Она поделилась историей о рок-звезде, который скупил для себя и своей свиты весь салон первого класса.

– Мне нельзя было с ним разговаривать. Напитки и еду мне пришлось описывать шепотом на ухо его телохранителю. Нельзя было даже встречаться с ним взглядом. Мы летели ночью, в Берлин, а этот мужик и глаз не сомкнул. Хотя свет был приглушен и вся его команда, включая телохранителя, крепко спала, он трижды заходил в туалет, чтобы переодеться, и каждый его следующий наряд был круче предыдущего. Часа полтора он щеголял в золотом спортивном костюме с блестками и туфлях на платформе, и единственным его зрителем была я.

Она рассказала, куда в самолете обычно прячут смирительные ремни, и о разных ситуациях, когда они ей потребовались, чтобы унять пассажира.

А потом она рассказала о Хьюго Фурнье. Она не знала, слышал ли он это имя, но сама история наверняка была ему известна. И скорее всего, Бакли считал ее городской легендой. Но зря. Кэсси была там. Она работала на этом рейсе.

– Значит, летим мы из Парижа в Нью-Йорк. Я часто запрашиваю себе этот рейс. Тогда я была моложе, так что реже на него попадала. Это было восемь лет назад. А когда попадала, обычно мне доставался бизнес-класс.

– Это плохо?

– Нет, просто иногда там сложнее работать. На некоторых самолетах в первом классе у всех есть кушетки, и пассажиры выключаются сразу. В экономклассе работы вообще не так уж много. Но в бизнесе тридцать два места, а обслуживание почти такое же, как в первом классе. И пассажиры меньше спят. Поэтому для бортпроводников бизнес менее желателен, а значит, если ты там работаешь, ты как бы ниже рангом.

– Ясно.

– Ну вот, а этот рейс забит под завязку, ни одного свободного места. Примерно через час после пролета над Ирландией мы в бизнесе подаем десерт, и мужик, который летает нашей авиакомпанией чуть ли не вечность, проталкивается мимо меня в первый класс к старшей бортпроводнице. От него прямо разит адреналином, и мне приходит в голову, что случилась какая-то поломка. Я буквально подумала, что загорелся двигатель. Секунд тридцать спустя старшая бортпроводница спрашивает через интерком, есть ли на борту доктор или медсестра. Голос у нее спокойный, но я слышу в нем легкую дрожь. Естественно, я чувствую облегчение, что мы не падаем в океан.