Конечно же папа в самый разгар эпидемии находился далеко от Ватикана, запершись с горсточкой приближенных к нему людей в Авиньоне, своей резиденции, надежной, как крепость. При нем неотлучно находился его личный врач, великий Ги де Шолиак, предписания которого он соблюдал неукоснительно. Опасность заражения была весьма велика, и поэтому Климент не расставался с платком, который держал все время прижатым к лицу, дыша исключительно через него, куда бы он ни ходил, и периодически сжигал оную тряпицу, вынимая из особых сундуков все новые, не тронутые заразой аккуратные белые квадратики ткани.

– Помнишь, дорогой мой племянник, что говорил я тебе в самом начале относительно чистоты тела и одежды? – напоминал он Жан-Жаку, а вслед за ним и туповатый Фернан Пико внимал ему, разинув рот и поражаясь его дальновидности. – Вот поэтому вы теперь и живы, и будете живы и впредь, если прислушаетесь к голосу разума, а сейчас этих голосов только два – мой и мэтра де Шолиака.

Кроме того, справа и слева от собственной персоны папа держал две постоянно горящие жаровни, огонь в которых поддерживали Жан-Жак де Бизанкур и Фернан Пико, а в их отсутствие – доверенные люди. Это тоже было предписанием врача.

– Жар огня, – назидательно говорил он, – не даст блохам, разносящим болезнь, размножаться.

Кроме того, прожаривались и перемены одежды, которая висела в непосредственной близости от жаровен. Жан-Жак и Фернан следили, чтобы обувь не скукожилась, а одежда не сгорела.

– Хотите остаться в живых, – довольно жестко говорил папа, – учитесь терпеть временные неудобства годами, и терпеть кажущиеся лишения, на самом деле преумножая доход свой и сохраняя жизнь свою. А лишитесь жизни, так и никакой доход станет вам не нужен.

В свое время Авиньон был выкуплен папой у неаполитанской королевы за восемьдесят тысяч флоринов. Теперь доход исчислялся миллионами.

Из опасения заразиться монахи не выходили за стены монастырей, и паломники, кишащие вокруг наподобие чумных бацилл, складывали дары прямо возле ворот. По ночам, окуривая себя дымом и обмотав рот тряпками, монахи, словно воры в ночи, растаскивали сокровища по своим норам.

Давным-давно уже Ги де Шолиак придумал защитную маску, которую мы знаем как маску «чумного доктора». «Клювы» эти заполнялись ароматическими травами, дабы отравленный заразой воздух не проникал в легкие. И вот в одну из ночей Жан-Жак и Фернан, надев чумные маски, вышли на «сумеречную охоту» за данью…

– Эх, хорошо бы и себе сегодня пригрести денежек, – раздался глуховатый, искаженный маской голос Фернана.

– Тебе мало? – усмехнулся Жан-Жак де Бизанкур, пробираясь к выходу узким коридором и отряхивая рукав, выпачканный известкой со стены. – Ты уж который раз таскаешь.

– А тебе жалко? – парировал Пико. – Не свои же отдаешь… Да кто их вообще считает теперь?!

– Представь, считают, – возразил протеже Климента Шестого. – Конечно, до казны не все добирается, но ты давай там не усердствуй. А то твой сундучок лопнет.

– Откуда знаешь про сундучок? – вскинулся Фернан.

– Я все знаю… – посмеивался Бизанкур. – Да не трясись ты, не нужен он мне. И не рассказывал я никому. Ты сам, как дурак, треплешь налево и направо, что купишь себе домик, как только закончится чума. Ну, скажешь, не дурак? Откуда это у служки вроде тебя деньги на домик?

– А наследство! – защищался тот.

– Да-да, конечно, наследство у сироты, который, как всем известно, с детства приживается при дворе папы, – расхохотался Жан-Жак. – Ну-ну. Как бы тебе с твоими куриными мозгами не загреметь на дознание к святой инквизиции.

– Да что я тебе сделал?! – взвыл обезумевший от ужаса Фернан.

– Тихо! – прикрикнул Бизанкур. – Дурак и есть – шуток не понимаешь. Факел держи ровнее, смола с него чуть мне на плащ не капнула, а она горит, между прочим… Разуй глаза! Нужно мне больно сдавать тебя инквизиции, какой мне с этого прок… Ладно, так и быть, отвернусь я, когда начнем носить то, что нам грешники пожаловали. Ты только запахнись поплотнее – смотри, у тебя вон шея голая. И руки.

– Да жарко же, – пробурчал Фернан.

– Дурак, – в который раз бросил Бизанкур.

Фернан засуетился, наматывая вокруг шеи ткань и одергивая рукава. Факелы шипели и роняли тягучие горящие смоляные слюни, отбрасывая тени на стены коридора.

Ночь снаружи встретила духотой и беспорядочной суетой; позвякивал металл – не оружие, а серебряные и золотые кубки, посуда. Шуршали цепочки и ожерелья, сыпались монеты. Кто-то причитал, повизгивая: «Нет у меня, нет у меня золота, возьмите серебряное блюдо, молю, святой отец!» И святые отцы, отворачиваясь и дыша в свои тряпки, совали в протянутые руки свернутые в трубочки индульгенции – «лекарство» от чумы.