– Раштон, попроси доктора Полидори спуститься в столовую, – лениво произносит поэт, обращаясь к своему красавцу-пажу. – Очевидно, ему требуется особое приглашение.

Молодой человек удаляется, представляя себе лицо доктора, когда этому выскочке наконец воздастся за то, что возомнил себя выше Роберта Раштона, поступившего на службу в дом знатного лорда еще в Ньюстеде 1 . С тех пор паж сопровождал своего господина во всех поездках, выполнял различные поручения и, что греха таить, не только стелил ему постель, но и время от времени согревал ее. А кто такой Джон Полидори? Всего-то несколько месяцев пользует хозяина и мало того, что ест с ним за одним столом, так еще и заставляет себя ждать!

Байрон смотрит вслед Раштону, продолжая улыбаться. Ему идет усмешка. Во взгляде поэта, независимо от настроения, светится озорство – иллюзия, возникающая благодаря сочетанию формы глаз и изгиба бровей. Он выглядит старше своих двадцати восьми лет, но объясняет это тем, что чересчур располнел за последнее время. И потому твердо вознамерился сбросить лишний вес. На столе перед ним стоит лишь бокал вина. Гости еще ни разу не видели, чтобы лорд Байрон ел, а он только однажды вскользь упомянул о своем особом меню, диктуемом строгой диетой.

– Зачем ты носишься с этим странным доктором, Альбэ 2 ? – щебечет Клер, называя возлюбленного прозвищем, закрепившимся за ним на вилле Диодати. – Разве ты нездоров?

– Его приставила ко мне одна дама. Она вообразила, что я хожу во сне. Полидори недавно защитил диссертацию по лунатизму, и я согласился терпеть его компанию, чтобы не огорчать даму, которая мне весьма дорога.

Черные глаза Клер вспыхивают ревностью.

– И кто она? Ты ее любишь?

– Не говори глупостей, Клер, – морщится Байрон. – Любовь – это полная чушь. Избитый термин, обозначающий смесь комплиментов, романтики и лжи.

Обе барышни в душе не согласны с ним, однако разговор прерывается из-за появления доктора, бледного, с густой шевелюрой, отливающей цветом меди. Ему не больше двадцати: мальчишка с ученой степенью.

– Прошу прощения за опоздание, – ни на кого не глядя бормочет он.

– Добрый вечер, Джон, – Мэри убеждена, что неприязнь к человеку – не повод забывать о вежливости.

Полидори не отвечает на ее улыбку. Кажется, он вообще не умеет улыбаться. Мисс Годвин, застенчивой от природы, трудно поддерживать разговор с малознакомыми людьми. Впрочем, с того момента, как Перси представил ей Джона Полидори, сам доктор едва ли произнес и десять слов. Клер сразу окрестила его Лунатиком, а Мэри пришла к заключению, что никогда еще не встречала более скучного джентльмена, совершенно лишенного утонченности и вкуса.

Справедливости ради стоит заметить, что и у личного врача Байрона сложилось отнюдь не лестное впечатление о новых друзьях лорда. Шелли показался ему откровенным нарциссом, мисс Клермонт – пустой кокеткой. Что же до мисс Годвин… Когда она впервые вошла в гостиную, комната как будто наполнилась солнечным светом и пряным ароматом цветов. Но ее подчеркнуто вежливый, точно снисходительный тон неприятно задел Полидори, который вдруг ощутил себя мелким и незначительным. Слишком высокомерная, решил Джон и почти не обратил внимания на сумрак, воцарившийся в гостиной с ее уходом.

За последующие недели их мнение друг о друге не переменилось. Мэри невольно вспоминает шутку Перси о том, что необходимость бодрствовать доктор переживает как личное оскорбление.

– Я задержался в зверинце. Дарвелл заболел, – говорит Полидори, поднимая глаза на Байрона. Отчего-то его голос звучит виновато.

– Только не Дарвелл, – лорд буквально испепеляет взглядом своего врача.

Гости догадываются, что речь идет о медвежонке – самом ценном обитателе зверинца Байрона. Еще во время учебы в Кембридже он держал в своей комнате ручного медведя, о чем потом долго напоминали следы когтей на стенах. Уезжая из Англии, поэт позволил себе странную блажь – начал коллекционировать зверьков, преимущественно грызунов, которых провез за собой через пол-Европы. Звери время от времени сбегают, прогрызая ходы в углах клеток, но оставшиеся плодятся с такой скоростью, что хозяин не придает большого значения утрате части своей коллекции. Однако полугодовалый медвежонок по кличке Дарвелл – уникальный экземпляр, которым Байрон особенно дорожит. Он даже заказал специальную разборную клетку, чтобы любой из слуг мог справиться с ее переноской и сборкой.

– Делай, что хочешь, но медведь должен выжить, – от угрозы, скрытой в интонациях лорда, у Джона мурашки по коже. Раштон внутренне ликует, подавая доктору тарелку с рыбой.

Клер декламирует отрывки из нового стихотворения Байрона «Прометей», надеясь поднять ему настроение. Остальные уже знают, насколько это опасная затея: когда милорд начинает хандрить, даже гром рокочет тише, чтобы невзначай не вызвать ответную бурю.

– Существует миф, согласно которому именно Прометей создал первых людей. Он вылепил их из земли и воды, – вдруг говорит Шелли. Его глаза горят, голос выдает волнение. – Вот бы сотворить людей, не знающих голода и страданий, раздоров и смерти! Только представьте, какими счастливыми они могли бы быть!

– А разве мы не счастливы? – Мэри удивленно вскидывает брови.

К восемнадцати годам она узнала столько горя, сколько иным не доводилось испытать за целую жизнь. После побега с Перси любимый отец отказался поддерживать беглянку, ее новорожденная дочка прожила всего десять дней, а Шелли увяз в долгах и скрывался бог знает где, пока Мэри собирала себя по кусочкам. Спустя время она снова стала матерью и отношения со стариком Годвином потеплели. От кредиторов спасло наследство, полученное после смерти деда Перси, и Мэри стало казаться, что холодное лето в Швейцарии подарило им дни по-настоящему безмятежного покоя. Они вместе, беды остались позади – неужели этого мало для счастья?