Мы спешим. Отражение моих ботинок мелькает на мокром асфальте. Тетя Поля опаздывает на смену, а я должна успеть позавтракать до начала занятий. Обгоняем редких пешеходов, минуем еще пустующие в это время павильончики рынка. За решеткой ограды мокнут ржавая железная горка, перекошенные качели и веранда, разрисованная облупленными Смешариками. Возле закрытого продуктового магазина, схватившись за голову, покачивается похмельный мужик с седыми волосами. Хмурая женщина тащит за руку сонного малыша в криво натянутой шапчонке.

Наконец мы сворачиваем во двор и идем по тропинке между кирпичными пятиэтажками и пустырем с торчащей в центре опорой ЛЭП. Монотонно гудят провода.

— Вот наш дом, — говорит тетя Поля. — Электровозный проезд, 60, квартира 14. Адрес — запомни.

«Наш дом» на один заносчивый этаж выше остальных и чуть более новый — не послевоенный, а времен хрущевской оттепели. Тетя Поля вдавливает три кнопки кодового замка. В подъезде воняет — как в сотнях других таких же подъездов — грехом уныния.

— На второй, на второй поднимайся!

С каждым шагом густо исписанные стены сообщают мне все больше тайн здешних обитателей в подробностях, которых я знать не хочу.

За дерматиновой дверью нас встречает дымчатая кошка. Она обмахивает хвостом дверной косяк и важно удаляется, а я пытаюсь поверить, что вот он, мой новый дом — темный, размером с кроличью нору, с запахом всего чужого.

Пока я разуваюсь, тетя Поля стоит у двери со связкой ключей в руках. Мне кажется, она за что-то на меня сердита.

— Твоя комната по коридору налево.

Как раз туда только что прошмыгнула кошка. Я следила за ней взглядом.

— Вон, Манька дорогу показывает, — добавляет тетя чуть мягче и кивает на трюмо. Оттуда, прикрепленный к зеркалу липучкой, улыбается дурацкий игрушечный шут. — Я тебе проездной купила и заказала дубликат ключей. У меня сегодня сутки, на ужин разогрей пельмени и бутерброды сделай. Поняла?

— Поняла, — говорю я захлопнувшейся двери.

Здесь непривычно тихо, у нас дома никогда не бывало такой тишины: гул машин с Шипиловского проезда не затихал даже ночью. Сейчас я отчетливо слышу, как пролетает вдалеке очередной невидимый поезд. Стук каблуков по лестнице. Жужжание холодильника.

Я осторожно иду туда, где скрылась пушистая Манька, и смотрю на нее, лежащую поверх покрывала, — только бы не видеть выцветших обоев со следами содранных плакатов, чужих учебников на полке, продавленного компьютерного кресла… Эта комната напоминает фотокарточку из «инстаграма» с кое-как накинутыми фильтрами — такая же выцветшая.

Впрочем, здесь есть все необходимое, пусть и не слишком новое. Рано или поздно я привыкну. Разве что под кровать лучше не заглядывать. Красно-синий спортивный мат возле шведской стенки тоже внушает опасения. Да и ковер — непохоже, чтобы тетушка фанатично под ним пылесосила. Куда еще я бы спрятала порнографические журналы, если бы была моим двоюродным братом Димкой? Хозяйничать в его комнате неловко, но особого выбора нет — на ближайший год она моя.

Как же так, Март?

Твое имя звучит здесь столь же дико, как если б я пришла на постановку провинциального театра и вдруг увидела Авдеева и Ревенко обезумевшими часами, что о прошлом поют поневоле [2] . Никогда больше их не увижу.

В кухне пахнет застарелым табаком и кофе. Под салфеткой — два сваренных яйца. Чайник еще горячий. Есть совсем не хочется, но вроде бы зачем-то нужно, поэтому я подставляю руки под тонкую струйку чуть теплой воды из-под крана, вытираю их вафельным полотенцем и сажусь на краешек стула.

Кусочки скорлупы покалывают мне пальцы.

Мы тогда ехали в метро, точно, в метро, у тебя были кошачьи уши — на ободке, конечно, но в твоих отросших волосах ободка видно не было, и поэтому казалось, что уши растут сами по себе, в придачу к твоим собственным, — а на носу почему-то пластырь, прямо на переносице, я тогда так и не спросила, что у тебя с лицом, потому что на нас смотрели абсолютно все. На твои уши, на мою юбку. Да, я держала руками юбку — ту, черную, из фатина, — чтобы ветер из открытых окон вагона не натянул ее мне на голову, а ты говорил, что ветер создают поезда. Они выталкивают воздух из тоннеля, как выталкивает лекарство поршень шприца. «Можно сделать первый вагон обтекаемым», — сказала я. «Тогда бы мы задохнулись, — ответил ты. — Искусственная вентиляция. Поезда гонят воздух, чтобы мы могли дышать».

Мы вышли, чтобы перейти на другую ветку, а там была эта девочка: она сидела на коленях, поддерживала одной рукой огромный живот, а другую лодочкой протягивала перед собой.

Март, помнишь, что ты сделал?

Остановился, начал рыться в рюкзаке. Я подумала, что ты ищешь мелочь, а ты достал новую сигаретную пачку, снял с нее пленку, выдернул из-под крышки фольгу и сунул этот мусор ей в ладонь. И я ничего не сказала, ничего не сделала. Я боялась оглянуться, только потом уже думала, что должна была как-то… Должна была. Как-то.