Туда же, в подсознание, западали и видеоклипы, основанные на основных инстинктах и по сути, не имеющих ничего общего с предметом рекламы. И выделка этих самых предметов, вызывающая своими формами похотливые мечтания, тоже работала на старину Фрейда, для которого вообще все предметы, окружающие нас в этом мире, характеризовались исключительно тремя буквами. Sex, вот что правит миром, и если он не правит тобой, ты изгой.

Изгой… Но если ты изгой, то где-то есть и гои, тот клан, из которого тебя выперли. Это кто ж сейчас гой, сосуд избранный, вот этот самый обыватель, пускающий рефлексную слюну при виде чьей-то грязной задницы, выставленной на передний план социума? А ведь Фрейд при жизни наверняка помнил, что говорят на языке цифр три возлюбленные им латинские буквы, значение которых известно со времен шумерского алфавита. Прочти слово справа налево и увидишь число, означенное в Апокалипсисе: 666. В десятках современных алфавитов sex – это просто цифра 6. Знал, подлец, на кого работает, или двинулся рассудком значительно раньше, чем это стало очевидно всем?

Блеф, однако, удался. Миллионы адептов положили и кладут себе в карман миллиарды сребреников лишь за то, что провозгласили секс отправлением организма, которому в этом качестве, само собой, ничто не должно препятствовать. Особенно душа. Она, разумеется, существует, даже вес ее теперь мы знаем и по фотографиям, но ее дело здесь сторона. Кто это, простите, о душе думает, когда ботинки жмут? То есть мочевой пузырь полон, газы скопились или виски назад лезет. В такой ситуации надо действовать, а не думать.

Парадокс в том, что и здесь блеф. Дело в том, что без желания, то есть совершенно определенного настроя вашей головы, вспыхнувшего в подсознании эротического образа, вы не станете совокупляться. Инстинкт срабатывает только от внешнего либо внутреннего раздражителя и никак иначе. Между тем образ, засевший в вашем подсознании, управляем. Вот вам и собака Павлова, которая где-то там зарыта. Она ведь может как лаять, так и не лаять, чавкать отбивными или жрать комбикорм – как привыкнет, что ей образ подскажет, образ ее жизненного опыта, если угодно. И получается то, что заложено в программу: любовь ушла, остались помидоры. Все в этом мире суета, все – блеф.

Но что хорошо русскому, то немцу, как известно, смерть. Где ясно китайцу, там темно Европе. Артур не знал, чем его купила Кира. Река, по которой он плыл в свое море, секса ни в коей мере не отрицала, а голубая кровь предполагала безграничный выбор. Границы строило больное самолюбие, образ, запавший в память с первой встречи, дразнивший визуальной близостью и недоступностью сердца.

Он впервые увидел Киру, облизнулся на нее, согласно теории психоанализа, как на объект сладострастия, когда той едва исполнилось шестнадцать. Ему шел двадцать седьмой год, и он мог себе позволить глядеть на нее так, как ему хочется. На свою ровесницу он не посмел бы взглянуть столь откровенно, ибо опасался за последствия, а тут – неопытная девочка, для которой он, молодой мужчина с положением и дальней, в смысле бесконечной, как лестница в небо, перспективой, должен олицетворять предел мечтаний.

Кира ответила тогда смущенной улыбкой, которую он поспешно растолковал в свою пользу. Дочь самого Стратега, чистая и непорочная прелесть – вот достойная его партия. Надо только подождать два-три года, какие пустяки. Эта улыбка послужила причиной тому, что в тот вечер он оказался у своей старой приятельницы, которой уже в ночи долго и усердно доказывал, перемежая практику с заметно преобладающей теорией, свою мужскую состоятельность, и приятельница, которой некуда было деваться в силу крови другого, более прозаичного цвета, усердно делала вид, что так оно и есть, как он говорит, и нет во всей «оклахоме» и ее мировых окрестностях лучшего парня, чем ковбой Артур.

– Послушай, Гала, – так, на манер Сальвадора Дали, звал он свою подругу, опуская суффикс, который употребляли в ее имени все остальные, кто пользовался ее расположением, – послушай. Давно хотел спросить, все как-то не получалось… Только обещай, что скажешь правду. Обещаешь?

– Ну-у, если тебе так хочется…

– Это никак не скажется на наших отношениях, ты не бойся!

Гала, или Галка, кому как сподручней, сдобная хохлушка удачной выпечки, хоть и не была семи пядей во лбу, но сериалы смотрела, и потому ничего не боялась. Лежа на кровати в соблазнительно разбросанных поверх одеяла конечностях, она подобралась, как умела, приподняла голову со взбившимися, как у ведьмы, волосами, и подперла ее пухлым кулачком. Заспанное лицо Галы при этом должно было выражать крайнюю степень доверия и заинтересованности, верности и дружбы. Смешались в кучу кони, люди, и трепетная лань, мучимая поутру легким похмельем, приготовилась к последней пытке, которой удостоилась от мужеподобного эстета, истязающего ее своими бзиками за кусок хлеба с маслом. Этот кусок не казался ей лишним, и потому воспитанный джентльмен мог бы ее не предупреждать.

– Надеюсь, – с предельной для нее серьезностью и краткостью отвечала Гала, – очень на это надеюсь.

Артур согласно кивнул и замер, приоткрыв рот в недолгой бездыханной паузе, словно целясь в летящую над болотом утку, после чего, прищурившись, пальнул в оба ствола:

– У тебя были другие мужчины?

– Что значит «были»? – возмутилась Гала, которая хотела употребить вместо «были», вырвавшееся против ее воли, конечно же, «другие», но Артур, как и восемь из десяти мужчин его возраста, не заметил легкой подмены смысла, ибо женщина есть женщина и берет она не словом, а чувством.

– Ну, другие мужчины, с которыми ты…

– С которыми я что?

– Гала! Гала, дорогая, не притворяйся, что ты ничего не понимаешь. Это никак не скажется на наших отношениях. Я просто хотел спросить… Узнать у тебя, как… как тебе я, насколько я… Ну, в постели!

– И если я тебе скажу, ты решишь, что я… что я проститутка?

– Нет, что ты! Конечно, нет. Ты не проститутка. Надо же такое придумать, проститутка! Да разве бы я связался с проституткой? И вообще, как ты не поймешь, это меня вообще не волнует! Я спросил тебя про другое. Ты можешь сказать мне правду?