Пересматривая романтическую критику и викторианские трактовки Шекспира, Язвительный Пророк отвергал представление об Эйвонском Барде как одиноком гении, заброшенном в варварский век. Столл и Шюкинг тоже пытались представить его как среднего елизаветинца, точно следующего политическим, философским и художественным канонам его времени. Если для романтиков Шекспир был великим психологом и творцом героических характеров, то для Шоу - препятствием для восприятия психологизма новой драмы.

...если хотите знать истину о характере леди Макбет, то его у нее

вообще нет.

На сцене "Маддер-маркета" Монк ставил Шекспира как бульварного драматурга: авантюрное действие заслоняло характер. Если Шекспиру отдавалось предпочтение в ряду других елизаветинцев, то лишь как более талантливому создателю триллеров.

Берри Джексон тоже ставил Шекспира "по Шоу", и сам Шоу хотел, чтобы "Святую Иоанну" ставили "по Джексону". Шовианская переделка "Цимбелина" полностью отвечала джексоновской доктрине, отвергающей "кричащее неправдоподобие и смехотворность" елизаветинского театра. Шоу модернизировал Шекспира, выбросив все неподходящее для осовременивания.

Имогена говорит у Шоу языком суфражистки. Гвидерий высказывает

суждения по поводу политического скандала 1936 г. "Он переписал

последний акт так, как мог бы сделать Шекспир, будь он пост-Ибсен, или

пост-Шоу, а не пост-Марло".

В 1955-м Пристли в своем "Иске к Шекспиру" повторит упреки Б. Шоу: мода на Шекспира губит не только современную драматургию, но и самого Шекспира: послевоенный помпезный Шекспир - уничтожает Шекспира.

При всем том критика Шекспира Бернардом Шоу явно преувеличена. "Нам нечего ждать от него и нечему учиться", - выносит свой приговор Шоу и заключает, что ему... искренне жаль тех, кто не понимает, что Шекспир, не умевший усвоить украденные им клочки философии, "пережил тысячи глубочайших мыслителей и переживет тысячи других". "Навсегда устаревший" Шекспир оказывался "величайшим мастером сцены":

Порой он меня так раздражает, что, думаю, мне стало бы легче,

если бы я мог выкопать его из могилы и закидать камнями... Но тут же я

должен заявить, что искренне жалею того, кто не способен наслаждаться

Шекспиром. Шекспир пережил тысячи глубочайших мыслителей и переживет

еще тысячи других. Его чудесный талант рассказчика, совершенное

владение языком, его юмор, понимание сложных странностей человеческого

характера, изумительная жизненная энергия, эта, пожалуй, самая

истинная и отличительная черта гения, - вот чем он всегда захватывает

нас.

Под пером Шоу, как затем под пером Джойса, встает не бог, не небожитель, не сверхчеловек, а наичеловечный из людей - живой Шекспир XVI века со всеми его человеческими слабостями и человеческой мощью. В нем слишком много человеческого для идолопоклонства. Слишком много. Он не только не был похож на бога, говорит Шоу, но даже на человека порядочного. Дело не в непристойностях, которые нельзя ни оспорить, ни подтвердить, и не в пьянстве в компании с Джонсоном или Драйденом, а в неистовости страстей, которая бросала его то в урапатриотизм "Генриха V", то в охлофобию "Юлия Цезаря", то в мизантропию "Лира".

Язык сонетов к Смуглой леди есть язык страсти - свидетельство

тому их жестокость. Ничто не говорит о том, что Шекспир был способен

хладнокровно совершить зло, но в своих обвинениях против любви он

бывал злым, язвительным, даже безжалостным, не щадил ни себя, ни

несчастную женщину, которая провинилась только тем, что привела

великого человека к общему человеческому знаменателю.

Он вообще не был бы великим, если бы его религиозного чувства не

было достаточно, чтобы осознать, какое отчаяние подстерегает человека

нерелигиозного. Видимо, именно из него возникла эта наисовременнейшая

традиция преодолевать этот дефицит религиозного чувства, смеясь над

собственными несчастьями. Но никому уже не удавалось делать это с

таким блеском. Со времен Ибсена и Стриндберга нести миру утешение

стало правилом дурного тона; место иронии прочно занимает

непримиримость, смех богов сменяется ожесточенным воплем

революционера.

ШЕКСПИР И ДЖОЙС

Шекспир и дух отца и принц. Он во всем.

Джойс

Тема "Ибсен и Шекспир", как и "Джойс и Шекспир" или "Беккет и Шекспир", настолько необъятна, что требует книг и книг. Ее трудно очертить даже штрихпунктирно: слишком необъятны явления. Можно говорить о "шекспиризации" Ибсена об экстенсивности Шекспира или Ибсена, о постижении человека в его движении, но главное - в другом: оба - первопроходцы, открыватели, пионеры, творцы новых стилей и новых эпох. Ибсен отличается лишь тем, что, будучи первопроходцем, мог равняться на Шекспира, пытаясь углубить его. Притом Нора, Бранд, Пер Гюнт, Боркман - в чем-то шекспировские герои, разве что более приспособленные к интровертированности времени.