Последнее невежливое замечание относилось ко мне, Ибрагиму, сыну Салиха. Правда, я до известной степени дрожал, но скорей негодуя на судьбу двух образованных европейцев, чем из страха за свою собственную участь.

В это мгновение разговор европейцев прервал Башир.

3

Башир неспроста позволил им так долго разговаривать. Он думал, что они проговорятся. Дело в том, что они говорили по-французски, а язык этот он знал в совершенстве. Но слова их проливали слишком мало света на тайну, и беседа развивалась чересчур медленно. Башир взмахнул веером. Европейцы взглянули на него выжидательно. Он обратился к французу:

– Кто ты?

– Француз. Меня зовут Лавертисс, если тебе интересно знать.

– Ты друг этого человека?

– Да

– Как ты сюда попал?

Француз указал на двух вооруженных:

– Эти два господина, угрожая несколько старомодным оружием, заставили меня сюда войти.

Башир нетерпеливо взмахнул веером:

– Тебя нашли в моем колодце? Что ты там делал?

Француз покосился на свой костюм:

– Не знаю. Во всяком случае, я не осквернил воды.

– Ты не знаешь? Что за ребяческий лепет! Отвечай. Что ты там делал?

– Я уже ответил: я не знаю. Башир переменил тему:

– Давно ли ты дружен с этим человеком?

– Да.

– Значит, ты давно знаком с большим мошенником?

– Прошу прощения! Мой друг мистер Грэхэм - почтенный английский гражданин.

– Ба! Но позавчера ночью он вломился в мой дом, на женскую половину.

– Широкая была дверь, если в нее прошло его брюхо.

– Когда я пожелал от него услышать, откуда он и как сюда попал, он насказал мне тысячу лживых вещей и утомил меня многословием. Не помню его слов... Они не стоят быть записанными даже на песке пустыни. Он говорил о каких-то наглых проделках в городе по имени Рим; как они были обокрадены дерзкими людьми из другого города, по имени Неаполь, и как потом кади этого города арестовал их за дерзкие проделки, но был весьма разочарован, не найдя у них в кармане денег. В конце он рассказал, что предложил кади обокрасть самих воров и отдать кади все деньги, если тот обещает ему покровительство. Но какое это имеет отношение к тому, что он ворвался ночью на женскую половину моего дома? Прошу тебя, скажи мне, какая тут связь?

Француз взглянул на толстого англичанина и метнул хитрый, лисий взгляд на Башира. Одно мне было ясно. Этим взглядом он оценил положение и в одно мгновение сообразил то, для чего толстому англичанину понадобились десятки часов. Он оценил любопытство Башира и его жестокость. Он сообразил, как можно сыграть на первом его качестве. Снова я подумал, что у этих двух образованных европейцев должны быть друзья, что они их ищут и рано или поздно найдут. В самом деле, разве они не говорили о третьем лице, называя его профессором? Да, все эти мысли промелькнули в полминуты. На вопрос Башира француз ответил:

– Ты спрашиваешь, какая связь у повести моего друга с тем, что ты нашел его в своей спальне? (Француз поклонился Амине.) Я отвечаю: связь эта существует. Ты не понял моего друга. Тебя ввели в заблуждение некоторые неблагоприятные для него внешние обстоятельства: поздний час и тому подобное. Это более чем несправедливо.

Башир грубо его прервал:

– Ты, я вижу, умнее своего друга, но все-таки ты меня морочишь. Скажи мне все-таки, что привело его на женскую половину, а тебя в мой колодец? Скажи мне это, но коротко, и говори правду, иначе пятки твои пожалеют об этом раньше, чем остальная часть твоей особы!

4

Француз начал рассказывать. Речь его была пересыпана любезностями в той же степени, как речь англичанина грубостями. Она благоухала льстивыми оборотами, как жареная баранина розовым маслом. Он рассказывал, как они с англичанином и третьим другом, которого называли профессором, исполнили желание неаполитанских сыщиков. Они получили то, что называют "свободой передвижения", а полиция получила инструкцию не препятствовать их попыткам отобрать деньги у неаполитанских карманщиков.

– На третий день нам удалось добиться успеха, - сказал француз и собрался уже подробно описать все похождения, но Башир его сразу прервал:

– Это все вчерашний кускус, - сказал он резко.
– Твой друг хотел мне тоже рассказать о победе над ворами, но это не стоит ни в какой связи с ночным вторжением на женскую половину моего дома.

Француз понял, что нужно переменить тактику. Но что мог он еще придумать?

– Наоборот!
– воскликнул он.- Здесь глубочайшая внутренняя связь!

– Каким образом?
– недоверчиво спросил Башир.

– Это именно я хочу тебе рассказать! Но я определенно заметил, что он подыскивает слова и старается выгадать время.

– Когда мы отобрали деньги у неаполитанских карманщиков и вручили начальнику сыскной полиции условленную часть, он снабдил нас паспортами и билетами в Тунис. Ты бывал в Тунисе? Хороший город.

– Я не знаю Туниса, - равнодушно прервал Башир, - и знать его не желаю. К делу!

– О Тунисе я упомянул лишь потому, что оттуда мы поехали в Кайруан. Знаешь Кайруан? Очень святой город. Триста восемьдесят мечетей.

– Не знаю Кайруана, - сказал Башир,- но знаю, что, если тебе позволить, ты опишешь одну за другой все триста восемьдесят мечетей. Если ты не дашь мне точных объяснений в двух ближайших своих ответах, обещаю тебе, что...