Боялись и недолюбливали другого человека – цыганку тетю Лялю с первого этажа. Это была сама скрытность и нелюдимость. Адриан всегда видел цыганку только из окна, потому как из своей квартиры она практически не выходила. Поговаривали, что ей уже много лет, что ест она жареных котов и ежей, и постоянно колдует, призывая во двор всякую нечисть. Об этом убежденно рассказывала мальчишкам во дворе 16-летняя Зойка – рослая и фигуристая девушка, которая очень нравилась Адриану. Но Зойка была на 4 года старше его и потому девушка свысока смотрела на малолетнего ухажера, насмешливо называя его – «Адриан – Барабан».

Зойка периодически интриговала и пугала дворовую ребятню рассказами о таинственной колдунье. Никто в точности не знал, что творится за таинственной дверью. Цыганка Ляля ни с кем не разговаривала, в квартиру никого не пускала, сама никуда не выходила. Чем живёт – непонятно, даже городским службам даёт от ворот поворот.

Ребятня часто подтягивалась на подоконнике или забиралась на шиферную крышу подвала, чтобы разглядеть, что у цыганки хранится в квартире. Конечно, все надеялись увидеть какие-то старинные предметы, магические штуки, вычурные наряды и украшения, скелеты и черепа. На худой конец – горы тряпья, мусора и подвешенных к потолку готовых к употреблению ежей и котов. К всеобщему сожалению жилплощадь Ляли ничем не отличалась от квартиры любой другой одинокой женщины, по крайней мере, из окна всё выглядело именно так.

Но никто и не думал на этом успокаиваться. По инициативе ушлой Зойки дворовая ребятня даже дежурства организовывала у двери предполагаемой колдуньи – вдруг кто зайдёт к старой цыганке, и тогда откроются её тайны. Отсутствие тайн никого бы не устроило.

Вскоре все эти дежурства детворе поднадоели. Лишь Зойка в сопровождении влюбленного Адриана ежедневно пытались какое-то время контролировать заветную дверь. И однажды им улыбнулась удача.

Когда Зойка и Адриан находились недалеко от двери, старая Ляля услышала в подъезде мяуканье, распахнула свою дверь и зашаркала с блюдцем молока к пролёту между первым и вторым этажами. Зойка и Адриан без промедления ринулись из укрытия у почтовых ящиков в тайную квартиру.

Переступив через порог, они сразу почувствовали запах жареной картошки и липового меда. Они бегло взглянули на кухню, красующуюся берестяными ёмкостями и сервизом с маками, потом осмотрели маленькую спальню. В зале, кроме множества разномастных кресел, диванов и шкафов, не было ровным счётом ничего интересного. Оба – и Зойка и Адриан – возлагали большие надежды на оставшуюся комнату, скрывающуюся за занавесью то ли из длинных разноцветных бусин, то ли из раскрашенных сухих макаронин.

Под шелест и тихое перестукивание занавески они заглянули в комнату. Самодельные стеллажи тянулись вдоль стен до самого потолка. Странно, что через окно их невозможно было разглядеть, даже самый край. Казалось, на них можно найти все детские сокровища: пустые, но очень красивые флаконы от духов, глобусы разных размеров, книги, коробочки с разномастными бусинками, рыболовные крючки, чучело ворона.

Адриан стоял, разинув рот. Где-то в глубине души он понимал, что пора уже бежать сломя голову, иначе получит нагоняй от цыганки, но ноги не слушались. Место притягивало взгляд, зачаровывало и не отпускало. Хотелось, как сорока, тащить сюда ещё больше сокровищ. Он похлопал по карманам, но ничего путного в них не оказалось. Так, фантики да отцовский перочинный нож.

– Фу, барахольщица, – снисходительно вынесла вердикт аккуратистка Зойка. – Слушай, Барабан, давай чего-нибудь возьмём, ну, в доказательство того, что мы здесь были.

Адриан не сразу понял, о чем это она, а потом было уже поздно. Зойка надевала на большой палец массивный перстень из тёмного серебра с тусклым фиолетовым камнем.

– Ты чего, мы же только посмотреть пришли, – зашипел на неё Адриан.

– Боишься, что ли? – фыркнула подруга. – Ты – не Барабан, а Болван. Так тебя и буду теперь звать!

Адриан обиженно засопел, но ответить не успел. Скрипнула входная дверь. Цыганка возвращалась. Зойка показала ему язык и пулей метнулась к выходу. Из коридора послышался старый трескучий голос. Слов на непонятном языке было не разобрать, но наверняка ничего хорошего.

Адриан не двигался с места. Что-то в этой комнате не отпускало его, перекрывая лихорадочные мысли о спасении бегством, расслабляя мышцы, выравнивая ритм сердца.

Из коридора послышались шаркающие шаги, зашуршали-застучали друг об друга свисающие макаронины. Ляля мрачно оглядела комнату, игнорируя застывшего, не в силах издать и звука, Адриана. Затем цокнула языком и тяжело вздохнула.

– Возвращай, что взял, воришка, И брысь…

– Я… не брал ничего, – он густо покраснел и, засунув руки в карманы, вытащил содержимое. – Вот, смотрите.

На ладонях покоились его сокровища. Почти механически он положил на полку ворох фантиков, старательно отглаженных и свёрнутых вчетверо, и папин нож. Ляля грозно глянула из-под густых, совершенно белых, словно обсыпанных мукой, бровей.

– Запомни. Честь дороже серёг и колец.

– Что?

– Мне, говорю, чужого не надо. И ты чужого не бери никогда. И уж, тем более, не распоряжайся, как своим.

Адриан с перепугу не понял, о чём говорит цыганка, и только виновато хлопал глазами. В голове его медленно пошатнулся стереотип о вороватых цыганах. Скрипнул, треснул, являя в образовавшуюся щель истину. Папин нож он взял без спросу. И Зойка…