— Но я не такая! — взвивается Томоко. Я вздыхаю и беру в руки ведра.

— Господи, да что же вы все так на сексе повернуты то? — говорю я, продолжая путь: — речь именно о любви, не о сексе. Как … ну вот как мать любит своего ребенка… исключительно платоническое чувство. Пойми меня правильно, я и сам не против оргий и разврата, но вы сейчас к этому не готовы… как будете готовы — я скажу. Пока речь просто о любви человека к человеку без всех этих ваших засовываний языка повсюду…

— Фу! Кента!

— Будешь меня бить по плечу — вода разольется и снова придется в новый корпус идти!

— Ты невозможен!

— Как раз тот факт, что я существую — опровергает твое утверждение. Ты, наверное, хотела сказать — «ты невероятен!».

— Кента! — Томоко замахивается своим кулачком, но, видимо помня мои слова — не опускает его. Мы идем дальше.

— Все, пришли. — Томоко открывает дверь в наш новый клуб, и мы входим. Староста не теряла времени даром и уже протерла подоконник и пыль с мебели. И откуда она воду взяла? А… вижу, бутылку с водой.

— Наоми-чан! — говорит Томоко и делает шаг к ней. Наоми останавливается, и ее рука с тряпкой зависает в воздухе. Она поворачивает голову и бросает вопросительный взгляд на Томоко.

— Наоми-чан! — повторяет Томоко и протягивает ей руку, словно топ-менеджер на переговорах о слиянии капиталов: — давай дружить!

— Ээ… — Наоми машинально опускает руку с тряпкой и смотрит на Томоко.

— Я думала, что ты заучка и задавака — поясняет Томоко: — потому что в пятом классе ты сказала учителю что я не сделала задание! Но Кента мне все объяснил. Давай дружить!

— Д-да. Конечно. — говорит Наоми и пожимает руку Томоко. Некоторое время они стоят так.

— Ты забыла убрать тряпку — говорит Томоко, разрывая рукопожатие и глядя на свою ладонь. Староста краснеет.

— Извини! — говорит она: — это случайно! Я… — она комкает тряпку и бросает ее на подоконник. Протягивает руку. Томоко пожимает ее и трясет.

— А то я сперва подумала, что ты лягушка — поясняет она: — берусь за руку, а она холодная и мокрая.

— Извини еще раз! — жмурится покрасневшая Наоми: — и за… за тот раз в пятом классе тоже извини! Я … тогда была неправа! А руку ты лучше сходи помой… и я, наверное, тоже схожу помою, тряпка грязная была, а сейчас период инфекций и болеть нельзя и… я так рада, что мы подружились!

— Да чего их сейчас мыть — пожимает плечами Томоко: — все равно замараемся. Уберемся — помоемся. Я тоже рада, что мы подружились.

— Д-да! — кивает староста: — конечно! — и она поспешно отходит ко мне, за ведром с водой. Раскрасневшаяся, с закатанными рукавами и расстегнутыми двумя пуговицами на блузке — она выглядит очень мило. Я думаю о том, что Магнус Федорович был так прав в своем непонимании сути счастья, а Кристофер Лог — был прав в своем понимании. Как иначе передать это состояние? Кристофер Лог писал, что наивысшим счастьем на земле он считает две вещи и одна из них — «И юной девушки услышать пенье, вне моего пути, но вслед за тем, как у меня дорогу разузнала.»

Магистры не понимали, в чем тут дело, а я — понимаю. Это как пригреть на груди птенца, выпустить его и потом смотреть, как тот становится на крыло, сильной птицей. Это как — подсказать, показать путь… и не быть больше причастным к этому пути, но услышать, как поет девушка, который ты показал дорогу, дорогу к самой себе, мимо всех, мимо Сциллы и Харибды, мимо того мостика снежной ночью… и ее пение означает что с ней все в порядке. Никто не может оберегать другого человека вечно, а если бы и мог — это погубит человека. Просто укажи ему путь. И порадуйся, когда увидишь, что он пошел верным путем и у него все хорошо. Вот о чем это. Юной девушки услышать пение — вне моего пути, но вслед за тем, как у меня дорогу разузнала…

— Ты чего? — спрашивает у меня Томоко: — ты плачешь?

— У меня просто глаза слезятся — отвечаю я: — и какие вы все-таки у меня классные…

— По-моему из него прямо сейчас надо демона изгонять — говорит Томоко, обращаясь к Наоми. Та кивает.

— Сперва полы помоем, а потом — выгоним.

— Все по расписанию — улыбаюсь я и засучиваю рукава: — давайте начинать.

Мы сидим и пьем чай. Уставшие. За окном уже темно и надо бы мне всех проводить, тем более что живем мы все рядом, в округе. Жизнь школьника упакована в будни плотно как коллекционная фигурка из популярного аниме или манги в упаковочный материал и пластик — пошевелится трудно. Вроде бы и работы еще пока нет, но обязанностей уже куча и учеба отнимает очень много времени, а еще сюда добавить клубную деятельность, общественно-полезную деятельность, а еще нужно когда-то и отдыхать и с друзьями видеться и в семье что-то делать… и получается, что каждый школьник в постоянном стрессе от недостатка времени живет.

— И когда ты все успеваешь… — говорит Томоко, обращаясь к Наоми: — и староста и учишься хорошо… и уже списки класса с распределением по клубам подала.

— А я и не успеваю — тихонько отвечает Наоми: — у меня сестренка младшая помогает со списками и ведением журналов и написанием отчетов. И мама иногда. А папа помогает с заданием.

— Здорово — говорит Томоко: — у меня вот всем все равно что я в школе делаю. Только и говорят, что «учись хорошо», и все. — она отпивает чай и жмурится от удовольствия. Чай у нас заваривала Наоми, она достала откуда-то красную коробку с золотыми иероглифами кандзи. И жестяную коробочку с бельгийским печеньем в шоколаде. Томоко только рот открыла. Я, кстати, тоже. Тут такие печеньки очень дорого стоят, дешевле свою выпечку взять. Но староста умеет удивлять. Прямо-таки чешется с ней на природу выехать — посмотреть, что она с собой возьмет. Ведь она сперва вынула из своего портфеля затем пачку влажных салфеток (чтобы пальцы протереть), потом пачку сухих салфеток (чтобы высушить пальцы после влажных салфеток), потом — тканевой платок с вышитым вензелем в уголке — чтобы аккуратно разложить на коленях. Уверен, что в недрах ее портфеля обязательно найдется еще парочка упаковок салфеток — про запас. Обстоятельно все делала наша Наоми, да. В чем и есть ее проблема. Я смотрю, как она аккуратно ставит чашку на стол, деловито оттопырив мизинчик в сторону.