Синтетик затормозил, как провинившийся школьник, которого отчитали, но лицо его, конечно же, было бесстрастно. Винсент почти начал привыкать.

– Да.

– И распусти уже свой дурацкий хвостик.

Каждое их общение заканчивалось в таких тональностях. Синтетик просто попадался под горячую руку. Ему так или иначе все равно – «все равно» заложено в нем рукой человека – но именно это показывало Винсента не с лучшей стороны перед самим же собой. Гневливый, легко воспламеняющийся от любой мелочи, готовый отыграться даже на бездушной машине, которая не сделала ему ничего плохого. Вот он – апогей винсентовского неумения жить, он даже не мог нормально сосуществовать с синтетиком.

Они словно разговаривали на разных языках. Винсент понял это, когда надолго ушел из дома и снова забыл выключить Энзо. Тот стоял на своем месте с закрытыми глазами. Веки на миллисекунду дернулись и распахнулись.

– Ты же сказал, что у тебя нет параметра автоматического сна.

– У меня нет данного параметра.

На это Винсент только махнул рукой.

Добросовестно следуя совету Тессы, он не садился за свою книгу несколько дней, полагая, что это поможет немного освежить мысли. В самый первый его творческий кризис Тесса буквально силой выдернула его из-за рабочего стола и на целую неделю переехала к нему, чтобы на корню обрубать даже малейшие поползновения к листам бумаги, говоря, что не искреннее желание писать делает его до бестолковости упрямым, а капризный гештальт, требующий своего разрешения; у гештальта только одна цель – побыстрее закрыться, и не важно каким способом. От писателя необходимо качество и – по возможности, конечно, – сбережённые нервы, поэтому один из самых, пожалуй, поучительных вкладов в Винсента в свое время сделала именно Тесса. Он не слушал её тогда – давным-давно, но слушал сейчас и потому дал себе немного отдохнуть. По окончанию этих дней он и правда почувствовал прилив сил. Вот налил чашку кофе, вот сел за печатную машинку, немного настроил себя на работу и уже занес пальцы над клавиатурой…

Любая пришедшая в голову фраза, да будь она хоть сто раз отточена стилистически, казалась ему неестественной, не с тем эмоциональным окрасом, с которым он хотел. Он даже не имел представления о том, что писать дальше, несмотря на то, что сюжет тысячи раз был обдуман и проигран в голове чёткими картинками вплоть до мизансцен. Все это произведение было каким-то не таким, и он садился за него, как за принудительную работу – вроде и нужно, а вроде так невыносимо утомительно. Но он уже начал: имелось сорок пять страниц текста на тему, которая, в общем-то, пора было признать, не интересовала его так сильно, как другие. Но он уже влез в эту игру, критики и конкуренты где-то там уже гаденько ухмыляются в ожидании, а уж некоторые из них – Харрисон Сенбер особенно – так и ждут, «когда же Энтони Эйнем даст повод смешать его с грязью».

Винсент сделал глоток кофе и закурил сигарету. Мысли путались, он писал целые абзацы и снова комкал лист, писал и комкал, писал и комкал. Один из них прилетел прямо в застывшего на пороге Энзо. Синтетик сделал несколько шагов вперед.

– Курение в замкнутых пространствах может навредить вашему здоровью. Хотите, чтобы я открыл окно?

Винсент почти сосредоточился, а теперь вынужден был сжимать кружку в руках до побеления костяшек.

– Нет, не хочу, – сухо ответил он, не оборачиваясь. Синтетик замолчал. Наступила блаженная тишина.

– Вы выглядите грустным. В моём функционале есть развлекательный параметр.

Кулак, который с грохотом опустился на стол, прострелило болью.

– Поверь, сейчас я очень близок к тому, чтобы кинуть в тебя чем-нибудь тяжелым, – поняв, что подобные угрозы ничего для него не значат, он попробовал донести свою мысль по-другому. – Мне не нужны твои развлекательные функции, ни сейчас, ни потом.

– Возможно, есть что-то другое, что я могу сделать для вас?

– Да, ты можешь, – взорвался Винсент окончательно, – ты можешь пойти и кинуться под машину и никогда больше не докучать мне.

Удивительно, но ему полегчало. Наконец он попытался вернуться к тому месту, на котором остановился. Он напечатал одно слово. Только одно слово. В прихожей раздался звук открывающейся входной двери.

Внутри все похолодело. Не собирался же он в самом деле…

Винсент рванул с места, опрокинув стул и оставив сигарету тлеть в пепельнице. Энзо уже спускался вниз по лестнице, и Винсент одернул его за руку, резко развернув к себе.

– Ты что делаешь, мать твою?

– Я выполняю ваш приказ, – пугающе спокойно и невозмутимо ответил синтетик, – кинуться под машину и больше не докучать вам, – его глаза проследили проехавший мимо грузовик. – Если вы хотите, чтобы приказ был исполнен как можно скорее, то вам не следует задерживать меня.

– Я. Отменяю. Этот. Приказ. Понял? Синтетик коротко кивнул головой.

– Я понял.

Винсент облегченно выдохнул.

– Пошли в дом, – он отпустил его руку и запоздало понял, что так давно никого не касался, что кожа синтетика показалась ему тёплой и приятной.

В своей излюбленной манере Винсент мог бы назвать его тупой жестянкой или идиотом, воспринимающим все слишком буквально, но из них двоих идиотом был только он сам. Впрочем, на уколы совести не было времени. На днях ему подбросили одну французскую статейку, которую он должен был перевести к концу недели. В список дел входило придумать план следующей лекции, встретиться с финансистом одного из издательств, где уже публиковался, позвонить корректору из другого издательства и куча всего-всего прочего. Винсент делал это все ради себя, но в итоге как раз про себя он и забывал. Про себя, который не поверхностный и с приземленными нуждами, а про ту часть, что билась о ребра и ныла-ныла-ныла.

Сестра до сих пор звучала в голове сентенциозным тоном: «мне стыдно напоминать тебе в твои тридцать два, что людям нужны хоть какие-то отношения. Хотя погоди, это тебе должно быть стыдно».

Винсент думал об этом, бесцельно сидя на диване в гостиной. Его приятно обдувало из приоткрытого окна. Свежий весенний воздух очищал мысли или, по меньшей мере, придавал тяжелым думам оттенок легкости, а еще расслаблял ровно настолько, чтобы бессмысленное блуждание взгляда превратилось в блаженное расфокусированное созерцание, не задерживающееся на чём-либо слишком долго.