– Она же мокрая, – пробормотала я.

Девушка пожала плечами, оторвала влажный кончик, засунула в рот и зажгла оставшуюся половину окурка.

– Ага, – торжествующе воскликнула она.

Она стояла в нашем логове и курила, как Божественная. Собственно говоря, я ничего не могла с этим поделать. Я сидела на полароидном снимке. Я не собиралась показывать горожанкам такие вещи – мы бы не пережили этого. Если я встану, чтобы уйти, она увидит фото. У меня не было выбора, кроме как сидеть и ждать, пока уйдет она. Без Скиппер и близняшек я чувствовала себя безногой и незащищенной. Я вспотела, спина стала влажной.

Король Эдмунд улыбалась себе под нос и курила, скрестив руки, прислонившись к стене и преграждая мне выход, что само по себе было похоже на акт агрессии. Ее школьный галстук был снят, а распущенные волосы, очень гладкие и светло-русые, почти доходили до ягодиц. Я совершенно забыла, во что она была одета, вероятно, в стандартную серо-белую униформу школы Короля Эдмунда, но я помню, что на ее ногах были туфли на высоких каблуках, которые явно отличались своей не-Божественностью.

– Расслабься, я просто жду своего брата, – объяснила она. – Он здесь работает, хорошо?

Я догадалась, что ее брат, вероятно, был одним из тех, кого наняли в этот день, чтобы помочь вытащить наши пустые школьные чемоданы с Круга и сложить их под сценой в главном зале, где они оставались до конца семестра.

– Ах, вот как. – Я сглотнула, чувствуя, как фотография прилипает к моему бедру, а лицо начинает гореть. – Ладно тогда, хорошо.

Я кивнула, как бы дав ей свое разрешение.

Она закатила глаза. Затем, осмотрев кончик сигареты, она прислонилась к стене. Она была немного пухленькой по сравнению с Божественными, хотя и не толстой. Лицо у нее было круглое, в нижнем углу губы было пятнышко, которое она, должно быть, ковыряла. У меня тоже бывали прыщи время от времени, но Скиппер настойчиво говорила мне не давить их. Король Эдмунд прижала язык к внутренней стороне щеки и рассеянно потерла пальцем одну из ранок, в то время как ее глаза скользили по украшениям нашего логова: колокольчикам и навесу, который мы сделали, чтобы не заливал дождь.

– Славно, – сказала она, глядя на амулет от сглаза, свисающий с ветки, и ткнула в него пальцем.

– Спасибо.

– Что случилось с твоим лицом?

Я уже и забыла о порезе от бумаги и снова приложила руку к щеке – кожа была липкой. Мои щеки вспыхнули.

– Веточка, – я указала на изгородь. – Я пыталась залезть.

Я смотрела, как она подносила сигарету к губам. Она издала хлопающий звук, когда глубоко вдохнула. Я курила постоянно, но никогда не делала это так профессионально, как эта девушка.

– Ты в порядке? – Она посмотрела на меня сверху вниз. – Ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет или что-то в этом роде.

Теперь я окончательно вспотела. Мое лицо онемело и стало покалывать, как будто из меня выкачали всю кровь. Однако я не двинулась с места. Сейчас я не из тех, кого легко смутить, но тогда мой порог был намного ниже. Я постоянно жаждала одобрения своих сверстников, даже тех, кто учился в школе Короля Эдмунда. От мысли о том, что она может как-то поймать меня с фотографией эрегированного пениса, мне стало буквально физически плохо.

– Головокружение, – я кивнула на сигарету, прежде чем вспомнила, что так и не успела закурить ее сама.

Она пожала плечами.

– Значит, они просто разрешили тебе обкуриться в этом месте, что ли? – спросила девушка, указывая на лежащую на полу банку с окурками.

– Нет, – призналась я, хотя это было что-то вроде серой зоны.

Курение на территории школы каралось наказанием или, в случае повторного нарушения, домашним арестом. Домашний арест был невыносимо скучным – от двух до четырех недель полной изоляции, в течение которых нам не разрешали выходить за пределы школьной территории. Был обязательный тотальный контроль каждый час, от завтрака до выключения света, и с собой в бюстгальтере нужно было носить табель, в котором сотрудники делали отметки. Но правда заключалась в том, что обширная территория, охватывающая весь город, включая несколько полей для лакросса и фруктовый сад, не позволяла законно утвердить правило. Вдобавок к этому средний обхват талии наших домовладелиц, многие из которых были близки к ожирению, исключал возможность того, что кто-то из них окажется в нашем логове, даже если и попытается. К примеру, мисс Грейвз, моя домовладелица из Бробдингнега, последние пять лет редко покидала свое кресло в «яйце». Обычно она делегировала те пастырские заботы, что требуют физической активности, одной из своих заместительниц. Но ими были женщины, которые сменялись каждый год или два [13] – их выдержка была лишь вопросом времени. Они всегда оказывались худощавыми, нервными девицами лет двадцати-тридцати, не обладающими должным авторитетом. Мы с легкостью обводили их вокруг пальца.

У преподавательского состава дела обстояли не лучше. Я могу только догадываться, сколько денег, должно быть, получали эти женщины за работу в нашей школе. Их никогда не воспринимали всерьез и издевались. Они, вероятно, полагали, что продали свои души дьяволу, когда ушли из государственных учреждений, но то, что они получали в итоге, было намного хуже; это были Божественные. Если они слегка поправлялись, мы поздравляли их с беременностью. Мы спрашивали старых служанок, как зовут их парней. Мы забрызгивали их спины чернилами. Когда учитель просил нас прочитать что-то вслух или выполнить какое-то задание, мы стонали, ленились и разговаривали смешными голосами, а иногда, например в случае со сценой из «Кукольного дома», где Нора говорит: «Я почищу свою муфту», мы откровенно смеялись им в лицо.

Поскольку мы знали, что плата за обучение была ошеломляющей, мы относились к сотрудникам именно так. Как к персоналу. Они будто были у нас в рабстве. Когда нам надоедали уроки, мы поднимали крышки парт и разговаривали. Заслужить наше уважение могли только те учителя, которые были чрезмерно эксцентричны. Учительница истории, например, завивала волосы в два бараньих рога по обе стороны головы, и, когда мы проходили Версальский договор, она читала о каждом монархе начиная с 1066 года, пока мы не замолкали. Наш учитель математики, мистер Чемберс, один из немногих сотрудников-мужчин, отказался учить наши имена и просто назвал нас всех Эгги. Отчаянная тактика, в конце концов бесполезная, но, по крайней мере, они пытались.