Шрифт:
– А я думал, тут уже давно все куплено.
– Конечно куплено, только нашими. Они и берут все деньги, оставляя этим козлам только всякую мелочь.
– А вам-то на что эти деньги?
– Как на что! Ты думаешь, на этом свете все кончается и человеку ничего больше не нужно? Вот глупости, придуманные известно кем. Я, например, страшно люблю ходить на всякие показы мод и покупаю себе всегда самые дорогие платья. Сразу чувствуется, когда видишь действительно ценную вещь. Она всегда зашкаливает. Не могу тебе объяснить, чем они так отличаются, но я-то в этом разбираюсь!
Ну прямо как моя жена...Сторож в буденовке и с винтовкой отдал честь моей королеве, подозрительно взглянул на меня и открыл ворота.
– Ну как там мой Буцефал?
– спросила его она, как старого знакомого.
– Ждет, ваше сиятельство, совсем измучился тут на привязи, уж больно горячий.
– И моему другу найди какую-нибудь девочку по-спокойнее.
– Как изволите, как изволите, ваше высокоблагородие, есть тут у меня на примете одна дамочка в белых яблоках.
Сторож ушел, и вернулся через несколько минут, ведя под узцы черного блестящего Буцефала и серую Француженку. Я, естественно, никогда в жизни не сидел в седле.
– Ничего, это особые лошади, не бойся.
Сторож помог вначале герцогине, потом подсадил и меня. Француженка, приняв груз, сразу понеслась вперед через поле к воротам. Буцефал не отставал.
– Куда поедем?
– спросил я, охваченный восторгом движения и готовясь, наконец, свернуть себе шею.
– Куда глаза глядят!
– весело прокричала она и вырвалась вперед. Мы выскочили на проезжую часть. Машин уже совсем не было видно. Вскоре мы повернули направо, к Белорусскому вокзалу. Вокруг Горького, вспоминая, наверное, пьесу "На дне", спали бомжи, редкие пассажиры разглядывали расписание. Было около трех часов ночи.
Следующим был Маяковский, он опустил руку, сел на постамент и что-то читал, болтая ногами. Во рту дымилась папироса. Рядом с ним сидела какая-то девушка в желтом платье. Я бросил в Маяковского огрызок яблока, но он ловко увернулся и швырнул в меня какой-то кирпич, или свою книжку. Я пригнулся, послышался звон разбитого стекла в ресторане напротив, кажется, в "Софии". Маяковский погрозил мне вслед чугунным кулаком.
Зато в Английском клубе - Музее Революции - окна горели вовсю. Наверное, там сейчас веселились всякие исторические деятели. Играла музыка, стреляли пушки, во дворе вокруг костров сидели революционные матросы, а на втором этаже кипел бал. Но мне туда зайти не захотелось, вдруг там сейчас мой дедушка, начнет опять палить в меня, а я пока оружием не обзавелся.
Площадь впереди нас переходил Пушкин, спотыкающийся на каждом шагу о свой плащ. Он спешил на бал и грыз по дороге яблоко.
– Хотите антоновку?
– предложил ему я.
– Нет, у меня симеринка!
– и он швырнул огрызок в какую-то форточку. Герцогиня подала Пушкину желтый конверт.
– Дельвиг просил передать, что сегодня не придет, у него насморк.
– Такой могучий организм!
Мы поскакали дальше. Медный князь Долгорукий упражнялся в рубке деревьев. Его меч сверкал направо и налево, круша ветки деревьев, фонари и троллейбусные остановки, попадающиеся под руку.
– Вот это мужчина!
– восхищенно воскликнула моя королева.
– Не заглядывайся на посторонних!
– прикрикнул я на нее.
– Сам ты посторонний, он меня уже два раза спасал от монголо-татарского ига, когда меня хотели забрать в гарем.
– Я уже боюсь и подумать, сколько времени ты здесь катаешься.
– Вот и не думай, думай лучше о том, что будешь сейчас играть.
– Опять играть, где, как? Мне уже как-то боязно, надеюсь, не в военно-революционном клубе имени матроса Железняка?
– Ты что же, простым народом брезгуешь? А вот Шаляпин любит петь прямо с балкона, а ты что, боишься?
– Потом на ухе у меня пластырь...
– Давай, давай, не расслабляйся, сейчас тут в одном местечке будет небольшой утренний концертик, тем более ты не сыграл еще все, что мог.
– А что я буду делать, когда сыграю все, что могу?
– Будешь учить что-нибудь новенькое или повторять старенькое.
– А я уж подумал, ты заменишь меня на кого-нибудь другого.
– Что, тебе уже надоело?
– Да нет, я только начинаю входить во вкус.
По улицам начинал стелиться туман, у Центрального телеграфа мы свернули направо. Я вдруг вспомнил, что у меня в машине что-то стучит в правом колесе. Лазил вниз уже два раза, все шарниры вроде проверил, заменил две резиновые прокладки, а все равно стучит, если покачать ее справа, нажимая у фары. Может, гидравлический амортизатор?
В узком переулке стук копыт отражался от стен нависавших по сторонам домов и уходил вверх, в синюю мглу. Мы ехали теперь рядом. Ее бедра, повторяя форму седла, лежали свободной дугой и из-за раздвинутых ног казались больше, дивно спускаясь от узкой талии. Подъехав к ней по-ближе, я обнял ее, просунув руку под жилетку.