– Ромеи! – тихо произнёс старший из путников, среднего роста, коренастый и сильный.

Его звали Юстин, ему было двадцать три года. Как заворожённый не сводил он взгляда с ромеев, их командира, статного здоровяка, с султанчиком, украшающим его шлем… Он уже давно мечтал попасть в гвардейцы, в когорту к василевсу в Константинополе, но всё как-то откладывал и откладывал из-за хлопот в родном хозяйстве и забот о стариках-родителях.

Его товарищи, переведя дух, ответили ему с восторгом: «Да, ромеи!»

– Ладно! – сказал Юстин. – Пошли! Нам пора! У нас свои дела!

Они двинулись дальше, выше в горы. К концу дня они вышли к Туинскому камню. И здесь, вблизи этой вершины, приметив удобное местечко, они заночевали. И только на следующий день к вечеру они подошли к горному массиву Яма Бистрица, конечному пункту своего похода.

Впереди же, на запад, за речкой Радикой, притоком Чёрного Дрина [4] , замаячила Кораба, главная вершина массива Дешата. Там, вблизи той вершины, всегда можно было встретить стада горных коз. Иногда сюда, на высокогорья, на эти горные массивы Яма Бистрица и Дешата, на их буйно зеленеющие луга, орошаемые таявшими снежниками вершин, забредали и стада оленей. Особенно сейчас, когда засушливая пора гонит их сюда снизу, из долин.

Туда он, Юстин, ещё мальчишкой собирался как-нибудь сходить. Но так и не пришлось. Ежедневные заботы на крестьянском дворе, домашний скот не оставляли свободного времени… А теперь, наверное, подумалось ему, уже не сбыться тем юным мечтам… Он опустил голову, вздохнул… В этом, в мечтах, да и вообще характером он был похож на свою матушку: недалёкую, просто мыслившую повседневными заботами крестьянку, терпеливо несущую по жизни тяготы сельского труда.

За день охоты они, устраивая загоны, добыли трёх коз и одного козла. И наутро третьего дня они отправились в обратный путь, неся каждый свою долю добычи.

Матушка Милена, выйдя из хижины, обратила свой взор на горы, в сторону заката солнца, на другой берег Аксия, стала всматриваться, надеясь разглядеть что-нибудь там, на фоне сплошного зелёного моря… Но нет!.. Там ничего не было заметно: ни малейшей точки, ни движения. Даже не видно было коршунов, обычно парящих над скалами… Горы, покрытые густыми зарослями липы, вязов и орешника, замерли, страдая тоже от полуденной жары.

Прошло уже четыре дня, как её сыновья ушли туда на охоту.

Постояв ещё немного, бездумно глядя на горы, матушка зашла обратно в хижину.

К вечеру этого дня вернулись с гор её сыновья. И хотя вернулись они с добычей, не с пустыми руками, но необычно раздражённые.

Дело было в том, что одним тем, что давало их крохотное поле, их большое семейство кормиться не могло. Кроме сыновей в семействе были ещё две дочери. Поэтому приходилось ходить в горы на охоту. Но в этом году, засушливом и неурожайном, все эти беды обострились. И они, уже взрослые её сыновья, вынуждены были уходить всё дальше и дальше в горы, поскольку олени и козы тоже ушли из этих засушливых мест.

– Всё! К чёрту такую жизнь! – вскричал Юстин. – Прочь отсюда, пока не подохли с голоду!..

– Юстин, а как же мы, старики? – спросила его матушка Милена. – Отец уже больной, не может работать в поле… Да и я вскоре уже не потяну хозяйство…

Она стала выговаривать сыновьям об их долге перед родителями. Но они слушали её рассеянно, отводя в сторону глаза.

И она скорбно поджала губы, замолчала. Она чувствовала и свою вину в том, что не могла ничего дать им в жизни. Лицо её прорезали крупные морщины. За последнее время она сильно постарела от забот, хотя была всё ещё статная и крепкая, как и её сыновья, которые были все в неё.

– Я не держу вас, мальчики, – после глубоких раздумий тихо произнесла она.

Она хотела сказать ещё что-то, но только опустила руки, взметнувшиеся было на мгновение от желания обнять, прижать к себе, не отпускать их, своих птенцов, как говорила она иногда в минуту откровения.

Старший её сын, Юстин, с простоватым лицом человека, не скрывающего свои мысли и чувства, был рассудительный, неторопливо мысливший.

И ей думалось, что он будет им, старикам, опорой в старости.

Сосед Савватий, ходивший с ними тоже на охоту, стоял поодаль, чтобы не вмешиваться в домашние распри соседей. Когда же стало совсем неудобно оставаться здесь, он ушёл к себе на двор.

Этим вечером у них в хижине было весело, радостно. Мать приготовила жаркое. На столе появились фрукты из своего сада. Отец достал из погреба вино, игристое, красное, хмельное.

Выпив вина, они, усталые, но довольные, отошли от стола, расселись по лавкам.

Мать, расстроенная от скорого расставания с сыновьями, не могла молчать, стала рассказывать о прошлом.

– Тому уже двадцать пять лет как будет! – глядя на мужа, Михаля, начала она рассказ, словно приглашая и его поддержать её, что она говорит правду, как было тогда. – В тот год через наше село шли гунны… Орда хана Аттилы… Шли они куда-то на восход солнца… В народе говорили, что на Константинополь… Мне тогда было уже семнадцать лет… А ему! – показала она на Михаля. – На пять лет больше… Мы только-только поженились. Свадьба была… А тут на тебе! Гунны!.. Мы и раньше слышали, что это разбойный народ!.. Из села все и побежали в горы и леса! Мы с сестрой Гурьяной и Михаль тоже убежали в горы, на той стороне Аксия. Там Михаль уже скрывался два года назад, когда вот так же проходила орда через наше село. И там, в горах, он соорудил землянку, в укромном местечке…