Впервые Гриша увидел Еленку, когда ему исполнилось двенадцать лет. Зашла она к ним во двор, держа за руку отца, крепкого бородатого казака лет за пятьдесят, подпоясанного кожаным ремнём с серебряными бляшками, к которому был прикреплён кинжал. Маленькая девочка была одета по-городскому – в белое муслиновое [4] платьице с кружевами и оборками, на головке капор [5] , украшенный атласными лентами. Её круглое румяное личико с надутыми розовыми губками и внимательными синими глазками обрамляли льняного цвета локоны.

Еленка серьёзно осмотрела дом, цветы в палисаднике, остолбеневшего Гришу и сказала со всей прямотой ребёнка шести лет:

– Не смотри так. Лучше б воды принёс попить! Ишь, нерасторопный. Да, пап?

А подросток не сразу и сообразил, о чём его просит это волшебное видение из бабушкиных сказок. Странное томящее чувство охватило его. Всё вокруг изменилось для парнишки. В тот момент он понял и, кажется, знал всегда, что эта капризная красавица, совсем ещё малышка, – его судьба. Если вдруг ей будет угрожать опасность, он, не колеблясь ни секунды, вырвет сердце из груди, чтобы спасти её!

Теперь он засыпал и просыпался с мыслями о Еленке. Надо немного подождать, пока они повзрослеют. И за это время он, Григорий, станет лучшим портных дел мастером и увезёт любимую в прекрасный город Петербург.

Он шил платья, придумывал фасоны, выписывал модные журналы – всё это было для неё и ради неё. Ткани заказывал французские, немецкие, восточные; они имели свой неповторимый запах: нежный батист пах горьковатой ромашкой, солнечный шёлк источал аромат чайной розы, плотная тафта [6] несла терпкость мускатного ореха, атласная ткань отстранённо сверкала льдом и холодом. Григорий часами перебирал рулоны, угадывая, из какой дальней страны они прибыли и какие люди создали их. Он видел руки этих тружеников: загорелые, узловатые – состарившихся работников; нежные, ловкие – подростков и юных девушек; крепкие, с широкими ладонями – коренастых мужчин. Своим «моделям» – неуклюжим, как гусыни, купчихам с их вертлявыми глуповатыми дочками – он, не глядя, доставал из-за спины несколько рулонов, зная, что только эти оттенки смогут достойно украсить женщину. И ни разу не ошибся. Шёлк, атлас, муслин с гордостью драпировали заказчиц, фигуры которых подчас необъятностью форм значительно превышали все допустимые и недопустимые нормы женской стати. И являли миру яркую красоту, заключённую в глазах и сердцах наивных женщин, по-детски смущённо разглядывавших себя в зеркале, обновлённых и неузнаваемых. Сам же одевался скромно, предпочитал в одежде оттенки чёрного цвета. Держался строго и отстранённо. Со временем его прозвали Чёрным Портным.

Так пролетело десять лет. Осенью его любимой Еленке исполнилось шестнадцать лет. Тогда Григорий с бабушкой пришли к Ефиму и, соблюдая традиции, посватались. Отец согласился. Девушка смеялась. Кокетничая, куталась в прозрачный шёлковый платок, пряча личико и сияя небесного цвета глазами. Жених подарил невесте серьги с рубинами. Серьги ей понравились, а само сватовство она приняла как развлечение. На Масленицу договорились сыграть свадьбу. Невестина родня начала готовить приданое. Бабушке Григория заказали постельное бельё с шёлковой вышивкой. А она никак не могла приступить к шитью: руки тяжелели, в глазах «метелики» [7] бегали.

– Ещё успеется, – говорила, сама не понимая, что с ней происходит.

Григорий же работал днём и ночью. По гостям не ходил. Был застенчив и самолюбив. Вспыхивал гневным румянцем на особо любопытных, пристающих с вопросами о его жизни затворника-портного. Он был уверен, что всего добьётся сам; ребята-сверстники его раздражали, он не знал, о чём с ними говорить и как можно хохотать над непристойными шутками. Его и перестали приглашать на очередные гуляния.

Наступила ненастная осень. Зарядили дожди. С Еленкой Григорий почти не виделся, отец её был строг и непреклонен: «Ещё намилуются. Пусть дочь на глазах будет».

Не стало родной бабушки, когда Григорию исполнилось двадцать два года. К тому времени и в слободке, и в городке знали, что вырос добрый мастер, дамский портной, и что приезжий Мозус [8] ему в подмётки не годится. Сам парень как с картинки писанный, вежливый, а уж если возьмётся шить, то девки и бабы будто краше делаются от его нарядов. Завистники шептались, что дело нечистое, бабка много чего внуку передала из своей магии.

Зимой бабушки не стало. Перед смертью она держала Гришу за руку и всё пыталась ему что-то сказать, но не могла уже произнести ни слова. Только смотрела любящим, жалеющим взглядом. Соседи помогли с похоронами. Свадьбу отложили до лета. А какая летом свадьба? Закрома пусты. Это уже после сбора урожая зачинаются гулянки.

Еленка не заходила, она объяснила Григорию при случайной встрече, что живёт он теперь один и негоже ей, девушке, бегать к парню, даже если они сосватаны. Да и ему недосуг было ходить по гостям. Он готовился к свадьбе, пусть даже ещё почти год придётся ждать. За это время он накопит денег для будущей семейной жизни с любимой. Его невеста должна быть лучшей, и такого свадебного наряда, как у неё, чтоб вовек ни у кого не было. Так оно и вышло. Подвенечный убор для Елены оказался редким и неповторимым.

Каждый день приходила баба-подёнщица, управлялась в доме, во дворе. Как-то спросила:

– Что Еленки не видать?

– Тебе-то какая печаль? – буркнул Григорий.

– Да поговаривают люди, что Ефим сродниться хочет с атаманом, а у того сынок с города приехал. Уже и смотрины были. Девчонка рада-радёхонька. В большом городе жить будут. Сынок по казённой части. На государевой службе состоит.

У Григория с первых слов сплетницы перед глазами поплыли чёрные круги. Тряхнув головой, он с криком швырнул в бабу большие портновские ножницы: