Сказав это, она пристально уставилась на Гошу, точно ожидая от него немедленного подтверждения её самовосхвалений. Но так как он никак не отреагировал и, казалось, вообще не очень внимательно слушал её – как раз в эту минуту у него сильнее обычного разболелась голова и вновь дала себя знать лёгкая тошнота, – Алина немного разочарованно пожала плечами и продолжала с чуть меньшим воодушевлением, продолжала словно потому, что эти воспоминания, по-видимому, были приятны прежде всего ей самой:

–Так вот, я выходила в город в очень откровенном прикиде, почти голая, – ну, ты видел сегодня, – зависала в каком-нибудь людном месте – на площади, на вокзале, в парке – и ждала, пока на меня не клюнет какая-нибудь стоящая рыба. Ждать, как ты сам понимаешь, приходилось не слишком долго. Этот город просто кишит озабоченными мужиками, готовыми на всё, чтобы переспать с симпатичной тёлочкой. А уж с такой, как я, – и говорить нечего! У меня от них отбою не было! Некоторые норовили залезть мне под юбку прямо на улице, приходилось буквально отбиваться… Но зато у меня была возможность выбирать. Нищебродов, малолеток, барыг я отшивала сразу же, без лишних разговоров, – это я умею. Шла на контакт только тогда, когда клеился серьёзный, солидный мужичок, у которого можно пошарить в карманах, – таких сразу видно. И вот тут уж я промашки не давала, вцеплялась мёртвой хваткой. Это я умею ещё лучше! Нужно ведь, помимо всего прочего, пополнять по мере сил семейный бюджет. А то папик никак работу не может найти (да, вообще, не очень-то и ищет), а вот ест много… Короче, я обольщала этих похотливых козлов, кружила им голову, заставляла забыть обо всём на свете – и уводила с собой…

Девушка остановилась, словно для того, чтобы перевести дух и унять охватившее её при этих воспоминаниях лёгкое возбуждение. Несколько секунд она смотрела перед собой остановившимися, немного сузившимися глазами; лицо её разрумянилось, тонкие ноздри трепетали, через слегка приоткрытые губы вырывалось горячее дыхание. А потом их исказила кривая, циничная ухмылка, и она вполголоса, небрежно отцеживая слова сквозь зубы, проговорила:

– Вот здесь, на этом самом месте, где сидишь сейчас ты, после знакомства с папиком – или, точнее, с его битой – эти горе-любовники, смекнув, куда они попали, валялись у меня в ногах, хныкали, выли, причитали, как деревенские бабы на похоронах. Несли всякий бред – что у них, мол, жёны, дети, родные-близкие… Пытались меня разжалобить этой хренью! Только, мол, отпустите живым-здоровым, я не скажу никому ни слова, немедленно забуду обо всём, что здесь было, навсегда позабуду дорогу сюда. Оставалось только пообещать, что будут верны жёнам и никогда больше не станут ходить налево… Ха-ха-ха! – ненатурально рассмеялась она и обернулась к «папику», как бы приглашая его разделить её веселье; однако тот, как и следовало ожидать, остался бесчувствен и невозмутим, точно статуя командора. – Наивные люди! Они, вероятно, рассчитывали, что раз я молода и красива, то, значит, глупа, как курица… Ну, что касается других девчонок, особенно блондинок, то, наверно, это так и есть. Но я – другое дело… совсем другое… Даже мамашка, хотя терпеть меня не может, но признаёт, что я хитра, как бес. Облапошить меня ещё никому не удавалось, я сама кого хошь облапошу, обведу вокруг пальца… Я же прекрасно понимала, что достаточно кому-нибудь из этих клоунов вырваться отсюда, как они тут же позабудут обо всех своих обещаниях и клятвах и бегом побегут в ментовку. И тогда нам с папулей крышка!.. Точнее – вышка! – сострила она и опять со смехом повернулась к своему молчаливому, безучастному ко всему напарнику.

Однако на этот раз – по всей вероятности, при упоминании о «вышке» – он совершенно неожиданно проявил некоторые признаки неудовольствия и беспокойства. Его низкий, будто скошенный лоб слегка нахмурился, толстые красные губы вздрогнули, словно он, вопреки своему обыкновению, собирался что-то сказать, под кожей заходили крупные желваки. И даже взгляд его маленьких мышиных глазок, пустой и бессмысленный, на мгновение как будто озарился какой-то мыслью. Озарился и тут же потух.

Увидев реакцию сожителя на её последнее замечание, девушка оглушительно расхохоталась и со снисходительно-покровительственным видом, точно принадлежавшую ей, находившуюся в полном её распоряжении вещь, похлопала его по могучему плечу.

– Что, папуль, не нравится? Очкуешь? Боишься вышки? Правильно! Её все боятся. И я тоже… Хотя, учитывая твоё героическое прошлое – тут без обид, папуль, – тебе это всё-таки грозит в гораздо большей мере, чем мне… Короче, как бы там ни было, никто из наших гостей не должен уйти из этого дома живым. Для нас это вопрос жизни и смерти, не меньше!.. Так что извини, фраерок, – она перевела взгляд на Гошу и с притворно-издевательским сочувствием на лице развела руками, – живым тебе отсюда не выйти. Никак. Даже не надейся! Ты последуешь за другими кобелями (четверо их, кажется, было… ну да, четыре, ты – пятый), павшими жертвами моей небесной красоты… А ведь согласись, погибнуть из-за такой девушки, как я… – она сделала паузу и провела ладонями по своему гибкому полуобнажённому телу, вильнула бёдрами и приподнялась на цыпочки, словно желая в очередной раз показать ему себя во всей красе, – в этом что-то есть. Подходящая смерть для настоящего мужика! Надеюсь, что, когда ты будешь подыхать, это тебя немного утешит и хотя бы частично примирит с твоей печальной участью… Хотя, – тут её устремлённый на него взгляд опять сделался холодным и колючим, а лицо презрительно искривилось, – какой ты мужик? Сопляк! Молоко ещё на губах не обсохло… Просто мне сегодня немного не повезло: нормальных клиентов, как назло, не было, только всякая шваль вокруг околачивалась. Просидела полдня без толку, устала, вот и пришлось удовольствоваться тобой… Ну да ладно, не беда, – она подмигнула ему и провела кончиком языка по губам. – Навару от тебя, конечно, никакого, но позабавимся мы с тобой ничуть не хуже, чем с остальными. А может, даже лучше. Это я тебе гарантирую!

От этих слов хозяйки дома, равно как и от предшествующих её откровений, у Гоши мороз пробежал по коже. Сердце замерло в груди и заныло от давящей, смертной тоски. Перед глазами разлилась мутная багровая пелена, сквозь которую всё виделось зыбко и мрачно, будто в страшном сне. Да ведь, если подумать хорошенько, если разобраться как следует, это и было, скорее всего, просто тяжёлое сновидение, ночной кошмар, галлюцинация, которая не может продолжаться слишком долго. И достаточно ему лишь взять себя в руки, встряхнуться, сбросить с себя этот жуткий, неизвестно откуда взявшийся морок – и весь этот ужас закончится, рассеется, улетучится, как дым…

И он, точно в самом деле уверовав в это, весь напрягся, стиснул зубы и зажмурил глаза… Но когда мгновение спустя вновь открыл их, перед ним была всё та же удручающая картина – грязное, тускло озарённое помещение с ветхой допотопной обстановкой, посреди которого стояли легко одетая, злорадно ухмылявшаяся девица, не сводившая с него цепкого, подстерегающего взгляда, и её широкоплечий, глыбообразный напарник с обнажённым татуированным торсом, за всё это время не проронивший ни звука и лишь, как казалось, сосредоточенно, стараясь не упустить ни слова, внимавший своей подруге, готовый, по-видимому, по первому её знаку кинуться действовать и беспрекословно, не раздумывая и не медля, исполнить всё, что ей угодно будет ему приказать.

Очевидно, заметив Гошино движение и словно угадав его мысли, Алина насмешливо поинтересовалась:

– Что, ты, может, вообразил, что всё это не по-настоящему? Что тебе померещилось? Что это страшный сон и он сейчас закончится?

Удивлённый её поразительной, прямо-таки дьявольской проницательностью, Гоша угрюмо взглянул на неё из-под полуопущенных воспалённых век и ничего не ответил.

Грациозно изогнув свою осиную талию, она склонилась к нему и помахала перед его носом указательным пальцем, унизанным толстым кольцом с довольно крупным, чистым как слеза, красиво поблёскивавшим камнем.