На полном скаку вырываемся на приворотную площадь, и здесь Калида тормозит, вздыбливая коня. Я, к счастью, в этот момент слегка приотстал, так что в этот раз остановка происходит не так экстремально.

Окидываю взглядом утоптанный снег и вижу с десяток трупов, валяющихся на подходе к воротной башне. Сразу видно, что все это монголы из отряда Турслана Хаши. За столько месяцев я уже научился их различать. Некоторых даже узнаю в лицо.

Озадаченно пялюсь на мертвяков и слышу рассудительный голос Калиды.

— Видать, Туслан хотел вырваться из города, а его здесь ждали. Своих то, смотрю, рязане унесли, а с чужими покойниками заморачиваться не стали. — Он помолчал и, оглядев трупы, добавил. — Телохранители — молодцы! Все полегли, а нойону своему дорогу таки пробили!

Его уверенность вызывает у меня сомнение.

— Почему думаешь, что Турслан ушел?

Калида одарил меня удивленным взглядом.

— Ты что его тело где-то здесь видишь?! — Продолжая говорить, он спрыгнул с коня. — Думаю, отряд, что положил тут монгол, скорее всего, ломанулся к княжому терему, своим на подмогу. Ворота заперли и пошли.

Вытащив саблю, он осторожно двинулся к башне и вскоре исчез в темном зеве воротной арки. Несколько мгновений тишины, а затем, раздался глухой удар упавшего бревна и скрип открываемых ворот. Еще через миг из темноты вынырнул довольный Калида.

— Повезло, никого нет! — Он вскочил в седло и махнул рукой. — Все, уходим поскорей!

Вслед за Калидой медленно въезжаю в темноту проезда. Мягко чмокают копыта по укатанному снегу. Впереди светится проем ворот и звездное небо.

Выезжаем на мост, и обернувшись, бросаю последний взгляд на город. Позади темная мрачная громада и красное зарево пожара, встающее над маковками церквей.

Вздохнув, уже собираюсь послать кобылу в галоп, и тут краем глаза замечаю сразу же за мостом, но чуть в стороне от дороги, еще одно лежащее тело.

В этот миг в душе екает дурное предчувствие и желание хлестнуть кобылу, да умчаться отсюда побыстрей, становится просто нестерпимым. Вместо этого я почему-то медлю и всматриваюсь в лежащего человека.

Тук, тук, тук! Стучит кровь в висках, а я, словно застыв, смотрю на темное лежащее тело. И тут вдруг отчетливо слышу стон. Я уже знаю, кто это стонет, и здравый смысл, надрываясь, безмолвно кричит в моей голове:

«Уезжай! Сделай вид, что не слышал и беги! Беги отсюда!»

Вместо этого, я сползаю с седла и, пройдя по снегу, подхожу к лежащему. Вижу торчащий из спины обломок стрелы. Нагнувшись, переворачиваю тело и скривившееся от боли лицо Турслана Хаши шепчет мне прямо в глаза.

— Помоги!

«Ну что! — Вспыхивает у меня в сознании злорадная мысль. — Доигрался! Давай тащи его теперь! Был неплохой шанс уйти, пока погони нет, а теперь с полудохлым монголом тебя наверняка поймают. Ты же этого хочешь?!»

Заглушая мой собственный сарказм, сверху слышится голос Калиды.

— Не ушел знать Турслан то!

Я поднимаю на него взгляд.

— Живой он! Надо бы помочь. Может заберем его с собой, а?!

Калида меряет меня сомневающимся взглядом, и в этот момент в моем сознании проявляется знакомый скрипучий голос моего непрошенного куратора.

«Даже не думай! Я повторять больше не буду. Ты свидетель! Ни во что вмешиваться права не имеешь. Оставь этого человека и уезжай!»

Подъехал Куранбаса, и теперь оба моих помощника смотрят на меня так, что сомневаться не приходится, какого мнения они о моей затее. Если бы они могли слышать мой внутренний голос, то согласились бы с ним безоговорочно. Они все еще в седле и слезать не торопятся, явно надеясь, что я сейчас передумаю.

Мне бы, действительно, передумать, но я почему-то этого не делаю. Ну не могу я бросить умирающего, ну выше это моих сил! Мама-папа меня по-другому воспитывали, чтобы вот так встать и уйти, оставив человека умирать. Проскачи я мимо, не остановись, и вопроса бы не было, но уж коли увидел эту смертную муку в его глазах, коли услышал его срывающееся «помоги…»

Как я могу его оставить здесь умирать, да этот взгляд до конца жизни будет меня мучить!

Вот теперь я понимаю и свое дурное предчувствие, и недавнее подспудное желание умчаться поживей.

Словно почувствовав мое сомнение, вновь всплыл недовольный скрипучий голос.

«Что ты не понял?! Я сказал тебе убираться и не вмешиваться! Этому человеку суждено сегодня умереть, и не твое дело встревать!»

Я слышу звучащую в словах ярость, и мне жутко не хочется злить всемогущего старца, но и бросить умирающего я уже не могу. За мной такое водится, то тихий, благоразумный, а то попадет шлея под хвост и наворочу делов, что и сам потом не рад.