— Вставай, — сказал Сол тихим, вкрадчивым тоном, и я уж больно подумывала, что что-то стряслось, как он тут же добавил: — Погода на улице в самый раз.

Глаза Соляриса горели ярко, точно рассветное зарево за стрельчатым окном. Небо только-только окрасилось тем же золотом, и первые лучи, как игривые дети, прыгали по углам комнаты, расписывая мрачные стены из серого камня летними красками. В этих лучах волосы Соляриса тоже начинали светиться, напоминая тот перламутровый шелк, в рубаху из которого он был одет. Широкий ворот с вырезом до ключиц приоткрыл верхнюю часть его безупречно белой груди, когда Сол склонил голову в бок от моего вопроса:

— Что на тебя нашло? Ты же сам сказал, что в такой ответственный день мне нужно хорошенько выспаться...

— Не похоже, чтобы у тебя был хотя бы шанс на крепкий и здоровый сон, — парировал он, многозначительно кивнув на мою подушку: бесформенные пятна, расползшиеся на ней, все еще оставались свежи. Лучшее доказательство его слов, как и мой тяжкий стон. — И да, не забудь в этот раз перевязать руки.

Сол бросил мне на покрывало ленты из телячьей кожи, а затем вскочил на подоконник и, оттолкнувшись, сиганул в открытое окно — прямо туда, где отныне встречать восход мне нравилось больше, чем в постели.

В Столице, что распростиралась куда севернее прочих городов, месяц благозвучия всегда выдавался теплым, но в этот раз он превзошел сам себя и уже спозаранку душил туат Дейрдре неестественным зноем. Впрочем, после месяца воя, который всегда оставлял за собою хворающих от воспаления легких детей и продавленные снегом крыши, даже жара Золотой Пустоши встретила бы у местных радушие. Да и плечи больше не ныли от тяжелых мехов и плащей, а кожа не трескалась от сухости и мороза — вместо этого ее покрывали бронзовый загар и пот. Стоило мне выйти из замка и догнать Соляриса, как последний потек у меня по спине, впитываясь в ткань подпоясанной мужской рубахи и таких же мужских штанов. Вскоре вся одежда промокла и потяжелела, и даже ленты из телячьей кожи, туго затянутые вокруг ладоней, не спасли их от зуда — старые мозоли мучительно запекло.

— Я драгоценная госпожа Рубин из рода Дейрдре... Ауч!

Лезвие меча из нейманской стали скрестилось с драконьими когтями, черными, как агат, и высекло искры. Если бы не утренняя роса, осевшая на цветочных лепестках, трава бы вспыхнула, и прекрасное маковое поле перед Рубиновым лесом охватил бы пожар.

— Я драгоценная госпожа Рубин...

Дыхание сперло от ударов, обрушивающихся на меня сверху, пускай они и были куда слабее тех, которые мне уже доводилось испытывать прежде. В какой-то момент я кубарем покатилась по земле, сбитая с ног, и едва не откусила себе язык, щелкнув зубами.

— Сдаешься? — спросил Солярис, равнодушно глядя на меня сверху-вниз.

— Нет! — К его раздраженному «Тц!» я снова вскочила на ноги, даже не отряхнувшись от прилипшей к коленям земли. — Я драгоценная гос...

Но не успела дойти даже до середины предложения, не то, что произнести его целиком: не оставляя мне и шанса, Солярис снова ударил и швырнул меня на землю. Он никогда не церемонился. Уж коль дал обещание, то будет держать его до самой смерти.

«Хочешь овладеть мечом?», — спросил Сол несколько месяцев тому назад, когда Мидир бессовестно предал меня и раскрыл ему мое новое сокровенное желание. — «Никто не станет тренировать тебя. Почему? Ты не помнишь, что стало с твоей первой няней-весталкой? Как Оникс выбросил ее голышом на мороз за то, что та случайно чиркнула тебя по уху, когда стригла волосы? За время своего правления твой отец хорошо укрепил веру всех туатов в то, что кровь вашего рода священна. Ни один мастер меча не осмелится поднять против тебя даже деревянную вешалку, покуда существует хотя бы мизерная вероятность лишиться за это головы. Так что твоим обучением займусь я. В конце концов, как говорила Мелихор, в моей пустой башке нет ничего ценного».

Тогда мне пришлось сделать вид, будто я не понимаю, что именно движет Солярисом, который еще со времен войны ненавидел человеческое оружие, но еще больше ненавидел подъемы ни свет ни заря. Не меньше он ненавидел и мое стремление к физической силе, кою считает излишней для принцессы, находящейся под защитой дракона. Да и глупости все это: предложи я кому угодно мешок с драконьими изумрудами, коих еще осталось в сокровищнице Дейрдре немерено, любой бы без раздумий исполосовал мне лицо, если бы я об этом попросила! Именно это и беспокоило Сола на самом деле. Ведь только он, прожив больше семидесяти лет на этом свете и больше двадцати из них рядом со мной, точно знал, как повалить меня наземь плашмя, но при этом не оставить на моем теле ни одной раны или синяка.

На рассвете маковое поле будто действительно загоралось, охваченное красно-розовым светом, как огнем. Эти цвета ложились узорами на перламутровую чешую, покрывающую руки Сола до самых локтей. Он был необычайно прекрасен в такие моменты. Ветер, несущий с собой сладость медуницы, сеял беспорядок в моем сердце так же, как сеял его в перламутровых волосах. Те снова лежали у Соляриса абы как, пряча выбритые виски и затылок, но зато открывая серьгу из латуни и изумрудный шарик с тринадцатью гранями на его конце. Каждый раз серьга эта мелодично позвякивала, когда мне почти удавалось достать до шеи Сола острием меча.

— Плохо, — изрек Солярис, когда я в очередной раз споткнулась и ударилась копчиком о камень, затесавшийся в траве. Руки безвольно повисли вдоль тела, выпустив обоюдоострый меч с навершием из пяти лепестков и узорами черни — красивый, но невероятно тяжелый, хоть и выкованный Гектором специально по моим меркам. — Позор.

— Ты не очень-то воодушевляешь.

— Я не воодушевлять тебя сюда хожу. Где ты видела, чтобы сталь добрым словом закаляли? Вставай. Последняя попытка. Если сможешь договорить хотя бы до слов «дочь Оникса Завоевателя», то завтра разрешу взять копье.