Здесь намечаются все линии дальнейшего повествования – и отношения молодой женщины с ее новым поместьем (да-да, отношения, как с живым существом), и тайна мистера Джоунза, и не менее захватывающая тайна молодого человека из рода Тудени, чей саркофаг, увенчанный бюстом, находится на маленьком фамильном кладбище.

Леди Джейн вместе со своим другом Стреймером затевает настоящее расследование, но тайн и противоречий становится только больше. О Джоунзе сама героиня говорит нечто весьма странное: «…мой незримый страж или, скорее, страж Беллз… Ему тысяча лет, и, боюсь, он очень болен». Невидимое, неясной природы создание обладает сильнейшим влиянием не только на слуг, но и на новую хозяйку, и внимательный читатель готических новелл уже вполне может догадаться, что здесь не обошлось без сверхъестественного, а слова про тысячу лет, употребленные, естественно, не в прямом смысле, оказываются ближе к истине, чем можно было предполагать. Мистер Джоунз упомянут в письме к одному из прежних владельцев (тому самому молодому человеку) от его жены, датированном… 1826 годом. Виконтесса, жертва алчности и легкомыслия своего мужа, пишет как будто из заточения, а Джоунз – ее тюремщик. Это живо напоминает сюжеты «романов тайны и ужаса» с их неизменными страдающими героинями, мрачными злодеями, тюрьмами и подземельями. Загвоздка в том, что основное действие новеллы отнесено в начало XX столетия, однако же зловещий персонаж «старинной» части по-прежнему активен и не то чтобы очень благодушен. Прошлое не потеряло силы воздействовать на настоящее – и это далеко не всегда безобидное «историческое наследие». Вот тут-то нам, а возможно, и леди Джейн вспомнится недобрый взгляд старого дома.

Проблематичные взаимоотношения прошлого и настоящего становятся темой и написанного Артуром Квиллер-Кучем рассказа «Мой дед Хенри Уотти», только решенного в парадоксально-комическом ключе и стилизованного под устную байку. Перед нами рыбацкая история, приправленная фирменным английским нонсенсом и снабженная соответствующим подзаголовком «шутка»: рассказчик на полном серьезе объявляет нелепицей очевиднейший из фактов, а именно что он приходится внуком отцу своего отца. А кому же еще, позвольте спросить? Услышав сие экстравагантное суждение, читатель, само собой, проникается желанием узнать, в чем дело (если, конечно, не считать повествователя безумцем), и получает… разъяснение, на свой лад абсолютно логичное, но, вообще говоря, еще более бредовое. Зато веселое, многоречивое, колоритное – это одна из тех новелл, в которых голос рассказчика буквально становится предметом изображения. Причем начинается-то все почти обыденно: Хендри Уотти спорит с другими рыбаками, что сможет в темноте дойти до весьма опасного места. Понятно, что для деда, «почти деда» и внука подробности рыбацкого быта и нравов и страшные рассказы о душах утопленников одинаково привычны и естественны, а рассказывает внук так подробно и убежденно, что читатель не сразу понимает: перед ним совершеннейшая фантасмагория в духе народных небылиц. Даже призрак Архелая Роуэтта ведет себя отнюдь не как привидения из романов – он «вытащил из-за щеки обломок трубки… вытряхнул из бороды рачка и говорит как ни в чем не бывало». Хендри пугается, а читатель – нет, ведь в этой истории даже падающие с неба по отдельности руки, ноги и голова вызывают скорее удивление и смех, чем ужас.

Путешествие храброго рыбака, однако, затянулось волею судеб без малого на год – почти как у Одиссея, только вот его Пенелопа, Мэри Полли, не дождалась своего милого и вышла за другого. Вот почему Хендри Уотти не стал дедом рассказчика, а его история получила вполне прозаическое завершение – незадачливый жених подрался со счастливым соперником. Но как же удивительные ночные приключения? Возможно, это был просто сон – а может, и нет, тут наверняка никак не скажешь, ведь услышали мы все это даже не от самого героя, а от того, кто и внуком-то ему не приходится.

С развеселыми байками в сборнике соседствует рассказ куда более пугающий – «История о загадочной карточке». Его создатель, американский писатель и журналист Кливленд Моффетт, прибег к необычному приему: опубликовал в журнале таинственную историю, а вторую часть, с разгадкой тайны, напечатал там же спустя полгода. В дальнейшем эта дилогия стала публиковаться как единое произведение.

Американец Бервелл в парижском театре получает от прекрасной незнакомки карточку, которую не может прочесть по причине незнания французского языка, но вместо романтического приключения его ждет череда трагических, а главное, совершенно необъяснимых происшествий: арест, разрыв с женой и близким другом… Бервелл – человек степенный и порядочный, но его почему-то все отвергают, и даже жена, взглянув на ту самую карточку, называет его чудовищем. Встреча с красавицей, которая могла бы все объяснить, заканчивается неудачей: женщина тяжело больна, она едва успевает сказать: «Я дала вам карточку, потому что хотела…» – и умирает. Так заканчивается первая часть истории.

Вторая часть – это заметки врача (вспомним, как важны для готической традиции «подлинные» документы и как причудливо в ней могут переплетаться оккультное и медицинское). Рассказчик ссылается на врачебную тайну, которую вынужден нарушить в интересах науки и… дабы «предостеречь понимающих людей». Это достаточно сильный ход, наводящий мосты между миром новеллы и миром читателя, – конечно, всем понятно, что перед нами просто вымышленная история, и тем не менее ощущение от чтения уже совсем иное.

Но самое удивительное ждет нас дальше. Безымянный врач, автор заметок, рассказывает о визите бледного измученного человека, которого он осмотрел, которому назначил лечение – и тут же, подметив характерные особенности ладоней пациента, провел сеанс хиромантии. Если чуть выше нам встречался оккультный детектив, то теперь – медик-хиромант, тоже персонаж вполне в духе эпохи. Он прописывает снотворное и морские путешествия (обычный тогда способ поправки здоровья), но и читает линии судьбы.

Нетрудно догадаться, что посетитель – тот самый Бервелл, известный в городе филантроп, одиннадцать лет назад совершивший роковое путешествие в Париж и с тех пор не знающий покоя. Он гибнет от последствий пулевого ранения и, казалось бы, уносит с собой в могилу тайну своей исковерканной жизни, но тут к доктору является известный ученый, брат женщины, давшей Бервеллу карточку. Медик и ученый беседуют, однако содержание их разговора весьма далеко от того, что мы привыкли ассоциировать с наукой. Оказывается, гость с сестрой приехали из Индии, страны, не в меньшей степени, чем Египет, ассоциировавшейся в то время с тайными знаниями и загадочными учениями. Сестра оными учениями активно интересовалась, и вся история с Бервеллом произошла потому, что она увидела в нем воплощение древнего демона и захотела предостеречь беднягу, но тот, не зная французского языка, не смог прочесть сообщение. Ситуация отдаленно напоминает знаменитого Джекила – Хайда из повести Стивенсона: в одном теле обитают две сущности, одна добрая и безобидная, другая – способная на самые отвратительные и жестокие поступки, причем первая не в курсе того, что творит вторая.

Особый интерес представляют рассуждения гостя из Индии о фотографии – в то время изобретении уже довольно привычном и иногда использовавшемся в экзотических, по современным представлениям, целях вроде попыток запечатлеть бестелесных духов. Ученый рассказывает, что в памяти сохраняются «отпечатки» событий и переживаний, которые можно зафиксировать на фотографических пластинках именно в силу их материальной природы. И будто бы в подтверждение его слов черты еще не преданного погребению Бервелла искажаются – даже мертвого демон не оставил в покое.

Здесь сходятся многие важные темы эпохи (и аналогия с повестью Стивенсона отнюдь не случайна) – сложное отношение к новым технологиям, попытки понять человеческую природу, психику, причины преступных наклонностей (не стоит забывать, что примерно тогда же или чуть раньше получили широкую известность труды Ломброзо и Нордау). Так что вторая часть истории про роковую карточку не только объясняет (или еще больше запутывает?) случившееся с несчастным Бервеллом, но и рисует нам причудливую картину интеллектуальной жизни рубежа веков.