Менди повезло в том, что она совершенно не выглядела на свой возраст, большинство женщин, которые к этому возрасту обзавелись семьёй, выглядели значительно старше её. Ко всему она предпочитала использовать в своём гардеробе яркие, насыщенные цвета, их обычно выбирали девушки, которым едва исполнилось двадцать. Самым любимым платьем Менди было жёлтым, и после того как она его приобрела, чаще всего именно в нём ходила по дому.

Её мать не одобряла такие наряды, но надеялась, что они помогут её дочери найти избранника. Каждый раз, когда Менди выходила из своей комнаты, её матушка уводила глаза и старалась не акцентировать внимание на туалете дочери, в противном случае она не могла удержаться от едкого комментария. Отец девушки же ко всему относился лояльнее, и яркие наряды дочери его ни капли не смущали. Менди это не трогало, пусть внутри себя она испытывала благодарность за то, что хоть кто-то из родителей не осуждает её выбор.

Вид за окном ещё долгое время не менялся, и, только когда солнце было совсем близко к горизонту, комната стала погружаться в полумрак. Продолжать работу в таких условиях Менди не стала. Отложив вязание, она направилась в свою комнату. Ей было необходимо выспаться, так как к полудню ей было необходимо явиться в дом благо почтенной миссис Питерсон, которая несколько месяцев назад в первый раз стала матерью, и после увлекательных разговоров в её компании и других дам, она должна вернуться домой и продолжить вязание.

Вообще Менди не знала, в какое общество ей выходить: незамужних молодых девушек или же взрослых женщин, которые не могли обсуждать ничего кроме своих детей. "Такого-то дня, такого-то года произошло самое важное событие в моей жизни!" – говорила каждая из них. – "Я стала мамой!". Они всё время восхищались своими детьми, говорили о том, как сильно они их любят, и всё это так звучало, что Менди казалось, словно они пытались убедить самих себя, что довольны материнством и в целом являются счастливыми женщинами.

Сама Менди плохо понимала, хочет ли она в дальнейшем будущем обзаводиться детьми или нет. Приговорить себя к лицемерной радости своего бессмысленного существования она определённо не желала, но могло ли быть иначе, в случае если у неё всё же появятся дети? Менди старалась не думать об этом, пусть это давалось ей с трудом, так как стоило ей отвлечься от разрушающих её мыслей, очередная дама с ребёнком на коленях вновь начинала говорить о счастье материнства и объясняла девушке, как многого она лишена, так как до сих пор не состоит в браке и не познала радости от деторождения.

Несмотря на это, Менди находила детей достаточно милыми. Они не вызывали в ней раздражения или же неприятия, но вот их родительницы, как казалось Менди, не обладали ни обворожительностью, ни умом, ни сообразительностью, и как диковинные птички повторяли лишь одно – как же они счастливы стать мамами. При этом их дети, вне зависимости от возраста, иногда даже восхищали Менди своим удивительным стремлением к познанию мира. Совсем маленькие дети с большим интересом пытались изучить мир, засовывая в рот чтобы то ни было, а дети несколько постарше засыпали всех вокруг вопросами: «А зачем? А почему? А как?». Их матери мало что могли объяснить, так как для этого нужно было иметь хотя бы элементарное понимание мира, и обычно они отсылали своих детей поиграть с лошадками, железной дорогой или же с чайным сервизом, лишь бы не напрягать свой ум и не отвечать на совсем безобидные детские вопросы. Но Менди, которая к своим двадцати семи уже успела прочитать всю домашнюю библиотеку, с огромным удовольствием разговаривала с детьми.

«Когда у тебя появятся собственные, им можно будет только позавидовать! Сколько интересных вещей ты будешь им рассказывать!» – восхищалось её окружение, но Менди не воспринимала это как комплимент. Обычно в ответ на это она слабо улыбалась, или же вовсе игнорировала слова кого-то из женщин, которые в этот момент, пусть и говорили приятные слова, смотрели на Менди с осуждением. Они считали, что её стремление поделиться знаниями с детьми ничто больше, как попытка привлечь в себе внимание, показать, что она умнее и лучше всех присутствующих дам.

Это дополнительно раздражало Менди, которая и так с трудом выносила общество замужних женщин. Но ещё больше девушку выводило из себя, когда они начинали обсуждать обряды для рождения мальчика, который в обязательном порядке должен родиться на свет, и не один, чтобы стать наследником и правопреемником. И советы, которые они давали друг другу, порой заставляли Менди усомниться в их душевном здоровье. А помимо прочего они иногда шутили, и так, что девушка физически чувствовала, как её лицо краснеет от стыда. В такие моменты она думала, что лучше было бы оказаться в компании молодых и неопытных барышень, для которых замужество было волшебным сном, о котором они могли только мечтать.

Но, оказываясь с ними в одном помещении, она понимала, что тут ситуация обстоит ещё хуже. Юные барышни с головой тонули в своих инфантильных представлениях об отношениях между мужчиной и женщиной, краснели удушливой волной при любом упоминании тесного контакта с противоположным полом, смущенно хихикали каждый раз, когда речь касалась кого-то из молодых людей, кого они заприметили на последнем торжественном вечере. И при этом каждая из них ждала, что Менди обязательно расскажет им что-то, что расширит их познания о браке, и конечно же о любви. Но о любви платонической: о прогулках в саду в тишине вечера, о перешёптываниях на скамье под Луной, о бесконечных танцах только с ним. И ни одна не говорила ни о детях, ни о счастье материнства. Они жили в фантазиях о беспечной, лёгкой любовной увлечённости. И Менди слушала их, слабо улыбаясь и не смея разрушать их мечты, ведь позже они всё равно столкнутся с жестокой реальностью, таковой какая она есть, ведь дети появляются на свет от другого рода любви.