??????????????????????????

– Подожди...
– не верила я тому, что слышала.
– Куда твой отец отдал твою сестру? Точнее, как ты сказал, продал!

– В окейе, моя сестра была мэйко госпожи Тэруко, которой покровительствовали в разное время и император, и наш примьер-министр.
– Прикрыл улыбающиеся глаза Норайо.

Я встала и подошла к окну. Там, за дрожащим от порывов ветра стеклом, бушевал конец ноября. С острой, застывшей ледяной кашей, набрасывающейся на любого, кто выходил из-под защиты стен. Многие из военнопленных успели занять простые должности в лагере. Были выделены те, кто мог быть переводчиком. Спокойный и дисциплинированный Норайо Кудо конечно был среди них. Как был он и в числе тех, кто предупредил руководство лагеря о готовящемся руками наших вчерашних союзников мятеже. Точнее волнение. А господа из штатов быстро бы оказали помощь союзникам и переправили бы военнопленных из Харбина в Америку, где уже спокойно вытянули бы всё, что посчитали нужным.

Между нашими государствами началась гонка во всех видах вооружения. И за такими вещами, как документы по биолабораториям японцев в Харбине, началась настоящая охота.

– Буду откровенен, возможно и во вред себе. Даже сюда проникают разговоры о лагере в Вайоминге. А у американцев есть ясная цель, и вряд ли они будут считаться с жизнями японцев на пути её достижения. Хиросима и Нагасаки могут это подтвердить.
– Ответил мне он, на вопрос, какая разница самим японцам.
– И кому-то показались обещанные гарантии весомыми. Но другие в это не верят. Поэтому многие и решили предупредить.

– Американцы ищут строителей Харбина, - поделилась в ответ информацией и я.

– Не найдут, - покачал головой Норайо.
– Строительство и обустройство шло в несколько этапов. Строители были привезены специально для этих работ из подконтрольных провинций Китая. По окончанию работ, все были расстреляны. Ещё в сорок втором году. Разве ваша разведка этих сведений не получала?

– Боюсь это куда выше моей компетенции, - обсуждать просчёты руководства я тогда не собиралась.

Но всё же... Когда я поняла, что ни каких срочных мер не предпринимается, я передала информацию наверх лично, минуя хабаровское руководство. Реакция не заставила себя ждать. Были сняты несколько человек из управления, сменилась и верхушка руководства лагеря. На какие-то должности встали вновь приехавшие люди, какие-то закрыли за счёт повышения тех, сотрудников, что уже работали в лагере. А некоторые места закрыли за счёт сотрудничавших с руководством военнопленных.

На повышение пошла и я. Моим постоянным переводчиком стал Норайо Кудо. Он и ещё несколько японцев переселились из бараков в длинное здание, где раньше располагался какой-то склад. Сейчас здесь ничего не хранилось, даже документы отсюда уносились в другое здание, под охраной. А на ночь закрывались все двери, на окнах стояли решётки и в свете прожекторов даже ночью всё здание было как на ладони.

Здесь оставались на ночь и японцы-переводчики. Небольшие клетушки, где окно из-за холодного ветра и щелей было сомнительным достоинством, а отопление держалось на печи-буржуйке. И если дров не хватало, то к середине ночи это помещение остывало так, что казалось, что здесь холоднее, чем на улице.

Но Норайо и его товарищи не жаловались. А удивляли скромностью в запросах. Один попросил разрешения взять старое ведро и пересадить в него какой-то хвойный куст. И мог часами что-то там подравнивать, подстригать и подрезать. За оставленные ему ножницы, он благодарил поклонами.

– Товарищ полковник, это рискованно. Металлические ножницы опасный предмет. И вы не хуже меня знаете, сколько способов их использования можно найти. От оружия до отмычки. Оправдан ли риск?
– прямо спросила я у своего начальника, позволившего это послабление.

– Вот по уставу ты права. Но знаешь... Война закончилась. И здесь, - постучал он по своему лбу.
– Тоже её надо заканчивать. Эти люди, наши вчерашние враги. Работают, и условия тяжёлые. Ну, так у нас вся страна сейчас работает, и условия у очень многих даже хуже. Но ничто не мешает нам помочь тем, кто вокруг, сохранить радость в жизни. Это для нас важно.

– Почему?
– удивилась я.

– Потому что это значит, что не смотря ни на что, мы видим вокруг людей. Таких же как и мы.
– Посмотрел куда-то за горизонт полковник.- А иначе мы ничем не отличаемся от тех, с кем воевали. Таблички на концлагерях можно было сменить и всё.

Я иногда вспоминала эти слова, прокручивала их в мыслях, как кино. И наблюдала за пожилым японцем, который совершал целый ритуал. Выносил ведро-горшок на улицу, ровнял, только ему видные миллиметры, что-то там стягивал и сплетал в веточках. И всегда тщательно убирал то место, где работал.

– Зачем он это делает?
– спросила я у Норайо.

– С одной стороны, это искусство. Не каждому оно дано. Бонсай требует терпения, внимательности и умения очищать свои мысли.
– Ответил Норайо, как всегда подробно.
– Это помогает сохранить ясный ум в сложных ситуациях. А забота о ком-то, пусть даже растении, позволяет остаться человеком.

Я улыбалась, когда пришла к мысли, что наверное, это хорошо. Что мы все вспоминаем, что мы люди. А такие, как мой начальник и этот японец, это первые ласточки.