Черт. Черт, черт, черт. Я крепко сжимаю глаза, заставляя себя думать сквозь страх. Мне приходилось делать это раньше, в худшие времена с Франко, когда спасти себя означало забыть о собственном страхе и боли и успокоить его. Я была одна и раньше, и я спасла себя. Я не могу полагаться на Виктора, независимо от того, его это рук дело или нет. Если это не он, я все еще где-то в русском лесу, бог знает. Как далеко я от него? А если это так, тогда еще более важно, чтобы я выяснила это для себя.

Я слышу движение позади себя и замираю. По полу раздается скрежет, как будто передвигают стул, а затем грубый голос, говорящий по-русски. Я не могу понять ни слова из этого, но он звучит сердито, его голос отрывистый и резкий, так, что заставляет мое сердце учащенно биться в груди. К первому голосу присоединяется второй, переходящий в глубокое, грубое рычание. Они не утруждают себя понижением голоса, либо потому, что не понимают, что я проснулась, либо потому, что предполагают, что я не знаю язык, что определенно так и есть. И я не хочу, чтобы они поняли, что я уже проснулась.

Мое сердце колотится так сильно, что я слышу его биение у себя в ушах. Я стискиваю зубы, изо всех сил стараясь дышать ровно, а руки не сжимать в кулаки. Будь храброй, будь храброй, повторяю я себе неоднократно, и мне интересно, переживу ли я это, будет ли это самым трудным, с чем мне придется столкнуться. Я, конечно, чертовски на это надеюсь.

Я слышу приближающиеся шаги, тяжелые по половицам. Думаю, это за мной, а затем чувствую, как чья-то рука хватает меня за плечо, перекатывая на спину.

— Я думаю, она очнулась, босс, — говорит мужчина, нависающий надо мной, на английском с сильным акцентом. Мое зрение все еще проясняется после наркотиков, поэтому я не могу точно разглядеть его черты. Я вижу, что он коренастый и с толстыми губами, его похожие на сосиски пальцы впиваются в ложбинку моего плеча, когда он переворачивает меня. — Время немного повеселиться.

— Ты знаешь правила, Андрей, — говорит мужчина позади него таким же хриплым голосом.

— Никаких необратимых повреждений. Не порти ей лицо. — Андрей насмехается надо мной, и я почти жалею, что мое зрение проясняется, потому что в нем нет ничего такого, что я хотела бы видеть. Я чувствую, как некоторые ощущения возвращаются к моим конечностям, мои мышцы сокращаются, когда мое тело возвращается к жизни, но я не могу понять этих ощущений.

С одной стороны, если я не могу двигаться, я не могу бороться. С другой, что бы они ни планировали сделать со мной дальше, я это почувствую.

Его рука сжимается на моем плече, и я ничего не могу поделать, но пытаюсь отстраниться. Андрей смеется, мокрая капля слюны падает мне на лицо, когда он делает это.

— О, у этой маленькой кошечки есть когти, — говорит он с усмешкой, и его рука сжимает мое плечо так сильно, что я вскрикиваю от боли. Тем не менее, это сжигает то, что осталось от наркотиков, полностью и резко возвращая меня к моим чувствам. Я выгибаюсь под его рукой, невольно выкручивая руки в наручниках, и слышу, как он рычит надо мной.

— Степан, заставь сучку замолчать.

Я невольно вскрикиваю, когда две руки хватают меня за лодыжки, дергая вниз по матрасу, так что я оказываюсь плашмя на спине. У меня нет возможности ухватиться за что-либо или остановить это, не с моими руками, все еще связанными за спиной и онемевшими от того, насколько туго затянуты пластиковые наручники. Но я отказываюсь сдаваться без боя.

Другая рука Андрея находит мою грудь, протискиваясь сквозь атлас моего наполовину изорванного вечернего платья, и я дергаюсь, как рыба, вырываясь из хватки Степана. Насколько я могу судить, на данный момент их всего два, но я знаю, что это может длиться не вечно. Снаружи или в пути может быть еще кто-то, и ни один из этих двоих не тот хладнокровный человек, который воткнул иглу мне в шею, прежде чем похитить меня.

— Господи, она извивается, как червяк на крючке, — рычит Степан, его пальцы впиваются в мои лодыжки, пока я снова не вскрикиваю от боли. Он раздвигает мои ноги, задирая остатки моей юбки, и когда я хорошенько разглядываю то, что осталось от моего платья, я чувствую скручивание в животе.

Оно наполовину порвано, оторвано или срезано у меня на коленях, вероятно потому, что они устали возиться со всей тканью, пока перевозили меня. Слава богу, лиф в основном на месте, но весь материал порван. Я чувствую, насколько спутаны мои волосы, и мне интересно, сколько времени прошло с тех пор, как меня забрали из квартиры. День? Два? Больше этого?

— Они не говорили, что мы не можем ее трахнуть, — говорит Андрей, его акцент усиливается еще больше. — Она не девственница. Никто не сможет увидеть гребаную разницу, если мы намочим свои члены.

— Нам также не сказали, что мы можем, — звучит нерешительно Степан. Очень странно чувствовать минутную благодарность к нему за что-то настолько нелепое, как нерешительность на самом деле изнасиловать меня, но вот мы здесь.

— Посмотри на нее. — Рука Андрея скользит вниз по моей грудной клетке, и я чувствую, как напрягаются мои мышцы, как содрогается кожа от его прикосновения. — Ты хочешь попросить разрешения или прощения? Как часто мы получаем фрагмент, подобный этому, который не является полностью запрещенным?